Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 76)

— Алексей Николаевич, вы поедете к послу Игнатьеву в столицу Китая.

Сибирцев выслушал с невозмутимым спокойствием. Игнатьев в Пекине! Отлично! Пусть все возьмет в свои руки.

— С картами Будогосского вам собираться в Пекин. Алексей Николаевич, с вами и Шишмарев. — повторил Муравьев.

Шишмарев — молодой, опытный дипломат, переводчик с китайского и монгольского. Он переводил в Айгуне, составлял бумаги к переговорам и документы. Придан был экспедиции Будогосского с расчетом, что придется работать вместе с маньчжурскими чиновниками и топографами, и тут точность перевода документов и мнений необходима. Ждали маньчжур, но не дождались. Будогосский не теснил Шишмарева, всю дорогу обходился с ним без придирок. Но постоянной работы у образованного дипломата не было. Константин Федорович сказал про него, что не ждал, что чиновник так умело приспособится к тяжелым условиям экспедиции.

Шишмарев называл его «Будоговский», и Константин Федорович, кажется, это терпел.

— Вы через Пекин и Монголию прямо в Петербург. Вы не удивлены?

— Я ждал этого.

— Почему?

— Как только я увидел «Поухатан», я почувствовал, что скоро… Скоро буду дома… И увижу…

— Вот я и решил убрать вас с глаз долой за ваш космополитизм. Мне временами неловко бывает, что вас, офицера императорского флота, встречают, как брата, всякие личности из всех стран.

— Глубоко благодарю вас за лестный отзыв. — улыбнулся в ответ Алексей.

Муравьев смеялся редко. Да и настроение его и положение были «хуже губернаторского». Ничто не лезло ни в какие ворота. Но тут он расхохотался, впервые со встречи в проливе Босфор во Владивостоке. А то все он озабочен, все думает, ходит нервно, лица на нем нет, гложет его что-то. Сибирцев задумался: «Что ему покоя не дает? Англичане, китайцы, Петербург, японцы? Хорошего ему ждать неоткуда. Но мы ведь не сидели сложа руки и лезли для него из кожи вон».

— Вы меня компрометируете, и я вас убираю. В Петербурге останетесь в моем распоряжении. Вот вам письмо к великому князю Константину Николаевичу. Если его нет в столице, выезжайте в Англию, он должен быть там, — напутствовал Муравьев.

Сибирцев уезжал в Пекин. А потом в Петербург к жене, к Энн, милой Анне Ивановне, как теперь называли ее в нашем отечестве, к Анюте, как звала ее мама. Алексей думал, что в Китай попал после того, как ему тысячу раз отказывали в этом, после того, как интерес уже пропал. И теперь он сыт по горло китайскими впечатлениями.

Алексей уже знал, что после скандала в Лондоне Игнатьев был отозван и до Китая был послан государем в Хиву настоять на заключении договора, но был схвачен там, и хан посадил его в тюрьму. Но в почетную и чистую. И все же Николай Павлович уловчился, сидя в тюрьме, подписать договор о дружбе и мире России с соседним Бухарским ханством.

После этого хивинский хан руки опустил от удивления. Не желая войны с Бухарой, он отпустил Игнатьева с честью.

— Перед отъездом в Хиву я проходил обучение джигитовке, — рассказывал он Сибирцеву. — Меня учили донцы, казаки, их лучшие джигиты моего возраста, даже моложе. Молодые люди не хуже ингушей и черкесов. Вот говорят, что русский народ угнетен. Нет, он ленив, неумел, но не уничтожен. Посмотрим болгар, румын. Вот угнетение, оскорбление духа.

Игнатьев сказал, что обжился в Пекине, но сидя в плену в Хиве у хана, он чувствовал себя лучше, чем здесь, живя в помещении русской православной миссии за оградой. За красной стеной целый городок красных домов: церковь, школа для китайских детей, домики для маньчжурского пристава, дома для членов миссии, особняк для архимандрита, почти такой же отведен Игнатьеву. Здесь он как в маленьком русском ореоле, среди дворцов, полей и сельских пейзажей китайской территории. Сибирцеву он обрадовался, признал в нем сразу своего, близкого по интересам и по возрасту. Генерал-полковник Игнатьев по-своему очень эффектен.

За его плечами пажеский корпус, служба в Кавалергардском полку. Б двадцать семь лет генерал, богатырь, бел, чист лицом, аристократ до мозга костей. Смеясь, сказал, что попы для него хуже китайцев, что каждое утро ему приходится отстаивать обедню в церкви, которую служит архимандрит. Он для него старается как для посла и генерала.

— А я, как посол России и православный чин, стараюсь для архимандрита, выстаиваю обедни и молюсь истово, дорогой Алексей Николаевич, чтобы видна была моя богобоязненность, но, право, я могу обойтись краткой утренней молитвой к богу — и этого достаточно. Но такой сложный ритуал, как я подозреваю в мою честь, — невыносим. Я начинаю ненавидеть всех этих попов, хотя они ученые и многие помогают мне. Но эта ненависть не позволяет сойти с ума от скуки, каждое утро я готовлюсь, как к бою… Теперь вы, Алексей Николаевич, будете в таком же положении, для вас будет тоже удовольствие выстаивать службы. Право, предпочтешь магометан.

— Нет уж, увольте, Николай Павлович, я ни за что на обедни ходить не буду. Одну обедню выстою, а потом уже взятки гладки. Да я из-за одного этого в Пекине не задержусь.

— Вас не занимает этот город?

— Я спешу в Петербург! — яростно ответил Алексей Николаевич.

— А-а-а! Мой дорогой! Я все понял. Бам не до молитв архимандрита и не до древностей великого Пекина! Вы будете молиться не Богу.

Алексей потом в Петербурге все это вспоминал и сам удивлялся, как они с Игнатьевым сошлись в первый же день, словно знали всегда друг друга, но так бывает на чужбине. Конечно. Игнатьев на два года младше, 27-летний генерал… Они прошлись языком по тысяче тем и предметов, на все словно вместе когда-то смотрели. В таком согласии встретились два молодых русских в Пекине за стенами православной духовной миссии.

— Я еду немедля! Ни к какому принцу Туну. Машина работает, а толку нет. Тянут китайцы.

Игнатьев хотел бы видеть И-Шаня[59]. Доволен, что офицер и чиновник Муравьева ездили в Хунчун. Мы теперь имеем представление, что за крепость перегораживает путь к древним урочищам династии. Николай Павлович вырабатывает план действий, строит крепкие позиции, изучает суть дела.

Нечаянно в светском разговоре за вином признался Сибирцеву, что хочет выехать из Пекина в Печели на эскадру, сделать это внезапно.

— Нельзя ждать, Николай Николаевич меня предупреждал об этом. Как посол, аккредитованный при дворе богдыхана, я пользуюсь всеми знаками внимания, доступ мне открыт, и мы подумываем о постройке нового здания посольства. Но главное дело отклоняется… А я уеду… Николай Николаевич пишет, что и он готов к тому, что сразу китайцы ничего не исполнят. На этот случай, как вы, вероятно, знаете, Николай Николаевич пришлет «Америку» в полное мое распоряжение после того, как этот пароход доставит его в Японию, где он перейдет на фрегат «Аскольд». Я уже написал его сиятельству мою покорную просьбу об этом. Для моего отъезда из Пекина есть и более серьезная причина, не только мое желание дать китайцам самим подумать, да чтобы события подвинули их к делу. Другая причина, дорогой Алексей Николаевич, вы догадываетесь…

— Да, Николай Павлович.

— Вот в этом все и дело. Элгин нынче явится злой, как голодный тигр. А на пароходе я смогу уйти в Шанхай, в любой из портов в качестве аккредитованного посла России при пекинском дворе, а не в качестве вольно околачивающегося дипломата у закрытых ворот.

Николай Павлович дал волю и чувствам, и языку с молодым единомышленником своим.

— Решено. Я еду в Тяньцзинь и на эскадру. С приходом «Америки» из Японии руки мои будут развязаны и я не спущу глаз с Элгина. Пока мы великая империя, никакие балаклавские победы силы ему не придадут. Обстоятельства вынуждают. Обо всем этом я пишу государю и Горчакову. Вам мчаться в Петербург через Монголию. Так выпьем за счастливое окончание великих предприятий, славных последствиями! А мы с Будогосским оставим тут часть документов и благословясь, пользуясь неприкосновенностью — на эскадру.

Петербург возвышает и каждого русского вдохновляет. Алексей опять, как и всегда, возвращается сюда под этим знаменем. Даже после Пекина с его чудесами архитектуры и ваяния.

В Париже сквозь величие потомка Древнего Рима проросли леса больших бульваров и каменные, многоэтажные и прекрасные, как цветы, здания авеню и Полей. В его театры, на выставки картин, в его кинотеатры льются со всего мира потоки паломников, чтобы изучать, мысленно вооружаться современными идеями добра и зла.

А Петербург шире, смелей, за ним силы духа, прямые, как его проспекты, величественные, торжественные, как его колоннады. Петербург — это Европа, вырвавшаяся на свободу, на просторы России, обретающая ее новый мир для своих гениев.

Сейчас вся жизнь в памяти Алексея проходит чередом через океаны в Петербург. Вся дорога от Китайского моря до Петербурга как спектакль, не жизнь, а картина.

Мариинский театр. Торжественная увертюра. Русская опера. Русский дирижер за пультом. Непривычное в европейских операх грандиозное зеркало сцены. Бархатный занавес.

Супруг Веры одет скромно и безукоризненно прилично, с русой бородкой и в золотом пенсне, в стоячем крахмальном воротничке и в сюртуке. Он ветеринарный врач на государственной службе. Его штатский чин приблизительно можно приравнять морскому лейтенанту. Видимо, как услыхал Алексей Николаевич до знакомства с ним, он приобрел известность и большую практику в Петербурге.