Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 65)

Теперь он шел к еще более огромной цели. Но он столько насмотрелся на неоткрытые, неведомые земли, на богатства природы, что теперь, когда был у цели, когда дело жизни многих поколений начинало осуществляться, он боялся почувствовать себя усталым стариком, бессильным обладать тем, что манило его всю жизнь. Берега Восточного Поморья завиделись теперь, и божественный огонь, словно воздух, ветром нового мира запылал в груди от их вида. Исполнение дела запаздывало, как запаздывало все, что мы делаем. Как запаздывает освобождение крестьян. Мы не в силах решиться. Идут споры, дать или не дать землю крестьянам. Но ведь крестьянин существует, он потомственный работник, есть у него любовь к земле, он пашет, сеет даже в эту пору, когда все ждут. Что же мешкать? Может быть, поэтому и японцы обошлись с ним так жестоко не только из-за того, что не Путятин к ним явился; они почувствовали, что он хочет указать им и уйти, сделать с ними дело, походя, не отдаться делу с ними, что он чем-то озабочен. Откуда им знать, что на душе у Муравьева? Они не догадываются, что в голове его бродят идеи мировой революции, великих решений, что его мучает унизительность его собственного положения в глазах всего мира как душеприказчика из империи народа рабов, презираемого слуги тирании, что ему не до японцев по сути дела. Голова его вся в огне, в ней мука пламени.

Так надо сломить себя. Но есть ли в нем силы? Может быть, силы падают, когда идешь на пустое дело и тут только водкой подкрепишься, чтобы вырабатывалась потребность в насилии и привычка убивать. Может быть, он гораздо слабее. Дает ли ему силу и ведет ли его к жизни завиденная им земля, которой он должен посвятить себя со страстью подвижника и открывателя, обречь себя только на это дело, а не мановением руки чиновника решать и походя подписывать росчерком пера очередной трактат.

Но прежних сил не было. Осечка давала себя знать. Дадут ли ему силу молодые офицеры и ученые, посланные к этим берегам его умом по следам казаков?

Штурманский поручик Петр Лукич Сизов на паровой шлюпке под парусом крейсировал у мыса Поворотного и ожидал не первый день пароход Муравьева. Он поднялся на борт и одним своим континентальным и весьма русским видом, как маг, выжал из души рыжего генерала все его потаенные смятения. Муравьев почувствовал, что этот офицер из матросов одним видом своим обещает будущее, приказывает становиться ему в общий ряд и думать только о деле, сбросив всю пошлость устаревших рыцарских понятий и гордость. Какая гордость? Сизова били по морде больше и чаще, чем Муравьева, а он какой молодец! И, видимо, есть у него дело. А ведь и ему тяжелую рану нанесли в свое время японцы. За что? Это он повалил ночью в лесу и целовал юную, прекрасную девицу в закрытой тогда еще для иностранцев Японии. И вот как он ответил. Да еще сдал экзамен на офицера. И не давит формальностями своих бывших товарищей, как чухна[41], выслужившийся в гвардии.

Говорят, что Россия страна амазонок, женщин — не скажешь, глядя на Петра Лукича. Эта японка дала ему силы стать образованным и обрести вдохновение открывателя, написанное на его лице. Хочет ли он снова в Симоду? Нас туда не пускают.

«Америка» легла в дрейф, машина продолжала работать, но колеса почти остановились, чуть-чуть подрабатывая. Сизов и его матросы поднялись на пароход и вытянулись перед Муравьевым. Их шлюпку подняли на ростры[42] Сизов доложил генералу про последние сведения с кораблей «Новик» и «Стрелок», про их местонахождение и о том, какие наши суда из Китая должны были уже прибыть в залив Посьета.

Муравьев взял пример с бывшего путятинского матроса и подтянулся душевно, стал осанистей, стройней и, казалось, его рыжеватость стала ярче, волосы и усы жестче, а взгляд острей, проницательней, словно в нем таился заряд сильной бомбы.

Но он знал при этом, что во всем мире никто не прочь аристократизироваться, стать элитой, даже безграмотные, даже пламенные революционеры, а уж тем более любой кулак, торгаш, вор, жулик и грабитель, а с приобретением исключительности пренебрегать всем и всеми. Да будь проклят этот грех в человечестве!

— За дело, господа! — крикнул Николай Николаевич так, словно до его прибытия дело тут стояло и лишь он давал мощное движение вперед. Он был, как многие великие вожди, но он увлекал, и за это его боготворили. Теперь он смотрел на себя глазами окружающих и стал таким, каким они желали его видеть.

Пароход пошел в залив. Сизов объяснял с видом молодого ученого.

Муравьев стоял рядом с ним у штурвала, повеселев. Ум его запоганен, как ему казалось, революционерами, чиновниками, твердым государем и японцами, на которых он валил все вины. А сейчас он был лицом к лицу с первозданной природой. «Что же ты? Кто ты!» — как бы спрашивала она его. — «Только захватчик?»

Его могла бы успокоить только женщина. Но любимая женщина далеко. Могла бы помочь и животная страсть к женщине, но он не смел себе этого позволить, как и все окружающие. Даже матрос Грамматеев не подумал, что может изнасиловать спасенную кореянку, а это было бы так естественно в глазах любого моряка любого флота. Но ему и в голову не пришло и теперь не приходит.

Пароход шел полным ходом, держа прежний курс. Сизов смотрел на Муравьева с недоумением. На его матросском лице выразилась какая-то борьба, происходившая в нем.

— Вот здесь есть залив.

— Тут нет никакого залива, — переходя к столу с картой, сказал Муравьев. — Берег на карте ровный. Как вы его увидели?

— Нет, ваше сиятельство, есть залив.

— Англичане открыли?

— Бог его открыл. — сказал молодой человек, недавно произведенный в офицеры.

Сколько тут чудес! На дальнем берегу отчетливо видны три пирамиды, как бы вычерченные архитектором. Большая, средняя и малая, под ними дюна намытого морем и снесенного водой реки песка.

На вечернем фоне темных лесов, идущих к небу по горам, пирамиды сияют солнцем.

— Пирамиды, как брат, сестра и племянник, ваше сиятельство. Там из гор идет чистая река: эти пирамиды закрывают ее от ветра, и по реке отличные земли, ждут сохи. — Петр Лукич показал акварелью сделанные рисунки. Небольшие акварели изображали малые горы с покачнувшимися вершинами, склоны в густых дубняках.

— Так это — находка! Тут не город, а порт просится. Три пирамиды и под ними Лев. Почему нет на карте Мэя?

— Они прошли мимо, не заметили, ваше сиятельство. Вход удобен.

— Но каким внутренним путем можно будет связать город в этой бухте с водными и речными путями?

Богатство шло в руки.

— Что это за пирамиды? — Сизов рассказывал. Тут же столпились и подавали реплики его матросы. Дюна под пирамидами, как лев. Если тут построить город, то сюда пойдут путешественники со всех стран мира. Смотреть льва и три пирамиды. Чудо природы или плод рук людских? Если это естественная природа, то такого места нет во всем мире. Это явно след древней цивилизации.

И бухта за бухтой… Придется исправлять карту, штурманы уже чертили и перечерчивали… Черновые описи сохранены. Все подняли и показали генерал-губернатору.

Муравьев велел самую затаенную в горах бухту в честь парохода назвать Залив Америка. А лучше Находка. Как есть находка, так пусть и называется. Залив не только назвать в честь открытия на пароходе «Америка». Это указующий шифр, сигнал через океан.

Новый город? Морской выход для общения со Штатами и со всем миром. Можно, конечно, назвать «Залив Великого Князя» или «Залив 40-летия празднования победы над захватническими полчищами Наполеона». Длинно, неудобно писать адреса на конвертах для отсылки, но зато патриотически рьяно, высоко по духу, торжественно по смыслу.

Паровая шлюпка пошла к берегу. Сизов сказал, что здесь удобней, мог быть главный порт. Земельные угодья рядом, будет скот и хлеб без завоза. Было бы сохранено крестьянство после освобождения.

«Что же я!» — думал Николай Николаевич. Люди склонны объединяться в шайки, а отдельная шайка — зародыш аристократии из-за сознания совершенства в своем деле, а значит — избранности. Он действовал сам, без шайки, но, кажется, он не больно хватал за горло, он надеялся на японцев, поверил Путятину, что в этом народе есть глубокий здравый смысл. А он заявил себя как новый Перри? Японии надоели эти Перри!

Наступала ночь, и краски неба менялись. Ничего подобного в России не бывает. Во тьме вернулись к огням «Америки». Николай Николаевич влез по трапу, поблагодарил Сизова и велел выспаться. И сам пошел.

Петр Лукич есть не хотел, он так устал, что был, как пьяный, и уже ничего не понимал. Сказалась многолетняя тяжелая служба рядового матроса. Многодневное непривычное умственное напряжение опустошило Сизова. Он потерял разум, ушел в жилую палубу, повесил чей-то гамак, кого-то из вахтенных, залез в него, а утром, проснувшись на трубе, себе не поверил: ведь у него место в удобной офицерской каюте, и назначен для услуг один из новичков. Матросы удивлялись, верно, решили, что Петруху разжаловали за его открытия. Ведь за великие открытия всегда наказывают.

Глава 6

Большая черепаха лежала на озерном песке неподвижно, как каменная. Спала ли, грелась ли на солнце или замерла, таясь под цвет отмели? Алексей захотел тронуть. Черепаха зашевелилась, погружаясь в песок, как в воду, и потонула в нем. Алеша не собирался варить черепаховый суп. На биваке обед готовится. Любопытства ради разгреб песок лопатой, которая всегда с собой, и добрался до панциря. Черепаха стала уплывать глубже.