Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 67)

Сибирцев и Усольцев пошли по равнине, бросали лопатами. Оказалась — точно земля. Всю эту равнину когда-то запахивали. Государство зависело от Китая. Как и все соседи Китая, оно перенимало у китайцев все полезное.

— Посмотрите. Видите, это грядки.

Это были грядковые посевы китайского образца.

Сибирцев хотел спросить: но были ли тут китайцы? Вместо этого сказал:

— Пойдемте дальше. Посмотрите, ведь это крепость!

Более версты шел вал и частые новые брустверы[47], и разные остатки укреплений и батарей. Просматривались и боковые валы, но уже без подобных фортификаций, только с укреплениями по сторонам ворот провала.

На другой день пошли дальше. Из травы и болота, травой же обросшая открылась впадина, мохнатая крутая стена, вся в кустарнике и деревьях, вросших в ее трещины. В основе этого грандиозного сооружения — земляной вал. Влезли наверх. Как и все здешние городища, оно укреплено для отражения врагов с юго-запада, со стороны Китая и Маньчжурии.

Сибирцев и Усольцев вместе ходили по холмам, осматривали окрестности.

— А не это ли Зеленый Клин, о котором толкуют по всей России от Пскова и Чернигова?

— Конечно! — отвечал Усольцев.

Глава 7

Пароход «Америка» пришел и встал на якорь в проливе между оконечностью полуострова, названного на карте Принц Альберт свисающего от материка в океан, и отрезанной от него горою острова, обращенного на пролив крутой стеной почти к судну. На глаз пролив прям, как аллея, в милю шириной и длиной около восьми, иначе говоря, почти в десять верст[48]. Сопки на обоих берегах прикрывают его. Пролив соединяет два опоясанных хребтами залива по обе стороны полуострова. Оба в свою очередь полуопоясаны мысами.

Пролив защищен почти от всех ветров и способен вместить бесчисленное множество кораблей, стать гаванью, подобной Гонконгу, где порт на проливе и каждое углубление в береге служит гаванью. На карте пролив не прям, как видится глазу. Справа по борту «Америки» северный берег на карте полуострова, как в лапках животного под брюхом. Это гористые мысы, между которыми гнездятся бухты, одна другой лучше. Всех интересует вход в самую дальнюю, пятую по счету, она уходит вглубь полуострова и еще изгибается, образуя в нем полость, как может выразиться сухопутный человек.

С правого борта видна оконечность полуострова Принц Альберт. С левого — сопки в тени, повыше и помрачней, как стены в лесах, падают к воде. Подошла шлюпка с «Новика». Сибирцев, Усольцев и двое штурманских офицеров поднялись на борт, представились и рапортовали. «Новик» в западном заливе, крейсерует в вершине по другую сторону полуострова Принц Альберт, на подходах к устью реки Суйфун.

Муравьев, войдя сегодня в пролив, глянул и велел его назвать «Босфор Восточный». Не совсем понятно, почему Муравьев был весьма неразговорчив и чем он озабочен, он спешил и толком ни во что не входил и не придавал значения тому, что видел, хотя деятельно стремился сюда. У Муравьева, конечно, все обдумано и решено заранее, и он очень спешил на встречу со своей сухопутной экспедицией, проводящей границу. Оставались дела с Китаем, с Японией, с Англией и ее союзниками. Он исполнял дело, к которому давно готовился. Спешил спокойно, и взор его не менялся и не был мягок. Он «драл шкуру со зверя»…

Летние ночи коротки и по-южному черны. Сорок вторая параллель. Муравьев сел за стол до свету, при свечах, мерцавших огоньками в медных подсвечниках. Голова его в бумагах на столе и в делах, а чувства полны идеями дня.

Слышно, как лопатами перегребают уголь. Пары поднимают. Передышка для механиков и кочегаров окончилась. Слышно, как стучат лопатами еще и еще.

При свечах наскоро прошли обмены мнениями с полковником генерального штаба Романовым, с капитаном «Америки», со своими штабными и дипломатами. Вызваны корветские офицеры, исполнявшие описи, которые оставались ночью на пароходе. Командиры корветов вчера после принятия от них рапортов отпущены; у них своих дел по горло.

Пролив еще закрыт густым туманом. Солнце не всходило.

— Туман! — сказал Николай Николаевич, выходя на шканцы[49] и обращаясь к Сибирцеву с таким видом, словно в этом виноват он.

Какое таинственное покорение края. Зачем все это? Для чего? Всякая слава не вечна! Разве в славе орла суть? Важнее всего торжество природы, новизна, волшебство и чистота людских трудов. Во всяком открытии есть что-то таинственное, непознаваемое. Ради жизни и продолжения семьи. Народ, или как теперь говорят «нация» — это большая семья, и дом ее, и ее поля, угодья, и моря, и выходы к братским семьям оставлены будут своей семье от отца. «Славянские ручьи сольются ль в русском море, оно ль угаснет — вот вопрос…» Как на горящую свечу готовы дуть со всех сторон…

И сразу в тумане закраснела отчетливая тонкая дужка, как бывает нитка малого месяца, но ярче, окрашенней. Солнце сразу выплывает и убирается из воды, как после вахты. Огромное и красное, оно с красной леской оторвалось от воды, прошло еще несколько повыше от моря и встало прямо над кормовым флагом. В машине заработало погромче, словно курнула трубка американского механика, затянулось опиумом и пустило дым ввысь.

У Николая Николаевича спросили, взыскивать ли за курение опиума. Он сказал вчера, мол, пусть курят. Зато не пьют. Да и дорог опиум, часто не набалуешься, не пристрастишься. Муравьев не моряк, но постигает все быстро. Вокруг лежат медвежьи шкуры с шерстью бурых лесов. Чудом досталась неоткрытая, неописанная Находка.

Шлюпка отваливает от парохода. С Богом! У шлюпочного корпуса, подобного переносному ящику с ручкой и со стеклом в скошенной стенке, стоит еще молодой, иссохший на солнце и ветрах подпоручик Сизов, начинавший матросом у Путятина. На банке расположены инструменты для обсервации. Унтер-офицер на руле, на носу — лотовый с веревкой, намотанной кольцами на руку. Губернатор и его важные дела сами по себе, а моряки свое дело знают. Им тут есть работа.

Перед отвалом Николай Николаевич глухо сказал Сизову:

— Никому зря ничего не говорить. Сохраняйте в тайне все, что открываем сегодня. Карты скажут сами за себя.

Откуда он так знает Сизова, уверен в нем? Никто слова не услыхал и не понял, что сказано.

Солнце вышло над океаном и светит над пароходом. Дымка над горами по обе стороны пролива.

Началась подготовка к отвалу. На пароходе с грохотом подняли якорь. Покачнулись палуба и мачты. Капитан отдал команду и повернул медную ручку машинного телеграфа. Внизу раздался звонок. Машина начала поворачивать колеса. Муравьев построил этот пароход в Америке. Под красными кожухами парохода плицы заработали чаще и сильней, пошли, выгоняя сплошную массу пены вдоль бортов. В небе слабые, тонкие черты, выведенные водяными красками, одна полоска красная.

— 80 лево!

Сопки, скрывающие вход в бухту, отступают на север, скоро начнут еще раздвигаться, линия берега прогибается в отходящую на север от пролива. Курс 75 лево.

— Есть пять лево.

Офицеры наверху. Жарко, уже все в белых рубашках с погонами. Матросы в парусинниках, в мягких панамских шляпах, босые.

Лоты поползли в воду, стучат вьюшки, кричат лотовые цифры офицерам, они все время записывают. Капитан отдает короткие спокойные приказания в рубку.

Сопки раздвигаются, раскрываются ворота, открылась вода. Изгиб? Вышли из-за скалы — и прямо в стадо гусей, как в снег на синей воде… Гогот, хлопанье крыльев, охотникам не по службе и не для моряков азарт не разрешен. Гуси чуть не под колеса попали. Курс прямо на север.

— На фанзы?

Шли по бухте. Бухта на вид не уже пролива, словно он раздвоился или сливаются реки, уйдя в горы одним стволом. А там, не теряя ширь, ствол реки пошел опять на соединение к морю, к первому его заливу.

Это все в глубине полуострова, в его сопках. Эта бухта, как внутренность полуострова Принца Альберта. Опять выплывают стаи лебедей, синяя вода, как в снегах, в сугробах. Гуси, лебеди, утки, кулики, чайки, бакланы, альбатросы, морские орлы. Скалы, глубины, приглубый берег. Это его причальная линия.

С Муравьевым на «Америке» идет писатель Максимов, коротконогий толстяк с брюшком, как все его собратья в столицах. Он известен описанием наших окраин и поморий, печатается в «Морском сборнике», как и Гончаров и Григорович, как наши открыватели, адмиралы. Когда-то Константин Николаевич был покровителем Айвазовского, он брал его с собой в плавание. Великий князь покровительствовал также Иоганну Штраусу-младшему. Любимое занятие с братом Сашей, как он называет царя, играть по вечерам на рояле в четыре руки. Открыл литературно-художественный «Морской журнал», где были отделы научный, официальный и беллетристика. Увлек Гончарова в кругосветное путешествие. Григорович по его приглашению отправился на «Ретвизане». Сколько наших и английских инженеров и художников благодарны ему…

У штурвала матрос с исчерно загорелым лицом, с пшеничными усами и с глазами, как васильки, стоя держит в руке свинцовый лот, похожий на плосковатую бутыль, с углублением на месте днища. У ног матроса вьюшка с тонким канатом, концом прикрепленным к лоту. Лотлинь — плетеная, а не крученая, очень крепкая веревка. Вот опять закрутилась вьюшка, лот пошел в воду. Что-то кричит на своем языке особых слов, и писатель Максимов их изучает. У наших моряков много в употреблении простых, но довольно оригинальных предметов. Углубление лота замазано воском… Что к воску прилипнет? Песок, ил? А если ничего не прилипнет, значит, каменное дно.