Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 63)

По приказанию Муравьева «Новик» и «Стрелок» начали подробные описи. Подготавливались карты и собирались все нужные сведения для Муравьева, который должен был прийти сюда с эскадрой в июне, чтобы встретить сухопутную экспедицию полковника Будогосского, осмотреть бухты и решить судьбу Приморья.

Сибирцев знал, что по заключенному в прошлом году с Китаем договору пока Приморье находится в совместном владении России и Китайской империи. Но мы должны немедленно, под угрозой потери великого будущего отмежевать его к себе, пока не поздно и тут не утвердились другие. Захват? Толкуй, как хочешь. Муравьев должен прибыть сам, чтобы выбрать место, где быть нашему главному порту на Тихом океане, на что права у нас уже есть: совместное владение. В прошлом году при подписании договора китайский посол сам подал совет: «Занимайте новые гавани скорей, Муравьев». Он знал, что говорил, и причина была ясна: Муравьеву некогда, дела много и с Китаем и с Японией. Он спешит наверстать то, что упущено за сотни лет истории и нами, и нашими соседями. Он спешит. Сам не будет ходить на шлюпке по бухтам, кормить комаров. Он прислал два корабля, и дело возложено на молодых офицеров, которых можно заставить сносить нечеловеческие тяготы.

Сибирцев понимал, что за его проступки должен был подвергнуться наказанию. Его послали на Восток. Сибирцеву предстояло заслужить высочайшее прощение за свою авантюру. Государь знал, что этот офицер тайно женился в плену, вопреки всем законам и правилам, на англичанке, но утвердил усыновление его же собственного сына и все остальное. Энн приехала в Петербург из Гонконга беременная. Государь, узнав об этом, сказал: «Удивительно, что за плодородная страна этот Китай. Не успел мой офицер там жениться, как у него уже двое детей». Энн оставалась с родителями Сибирцева в Петербурге. В Петербурге известно, что Энн — дочь губернатора английской колонии, знаменитого просветителя, имеющего рыцарское звание. Судя по письмам, она была принята в обществе. Алексею известно стало из писем Энн, что она, как это ни странно, познакомилась с его бывшей невестой и увлеклась ею и находит, что голос Веры очень мил, как и она сама. Да, голос Веры она находит необычайно нежным, музыкальным и скромным.

Вера замужем. Она вышла за врача. И, что еще удивительней, Энн и Вера вместе с мужем Веры бывают в театрах — в Мариинском и в Малом — с его французской труппой.

А Сибирцев летом 1859 года оказался на описи южных бухт. В обширном заливе Виктории, где их больше сотни, все невозможно описать в одну навигацию. Англичане, побывавшие здесь, нанесли на карту лишь некоторые, и были-то здесь недолго.

Муравьев должен был прийти из Японии на пароходе «Америка». Подготовка карт и описи была возложена на офицеров «Новика» и «Стрелка». Корвет «Стрелок» зимовал в незамерзающем порту в Японии и поэтому пришел сюда ранее «Новика», отправившегося также раньше намеченного срока из Де Кастри после взлома льдов штормами. Подробные и толковые распоряжения Муравьева капитан «Стрелка» получил заранее, имел возможность хорошо подготовиться к летней описи 1859 года в Приморье. Вообще-то у Муравьева золотая голова, и слово с делом не расходятся. Он умело пользуется портами Японии и Китая для кораблей, приходящих из Кронштадта. На Сахалине ломка угля разворачивается на широкую ногу, и мы можем при случае снабжать им иностранцев.

Николай Николаевич Муравьев, как моряки, учитывает и климат с выгодой для себя, ветры, условия в разных широтах и режим льдов. Моряки не все довольны. Мол, лезет не в свое дело, и Николай Николаевич, пользуясь своей властью, при случае спуску никому не дает, тасует капитанов, переводит их с корабля на корабль. Он научился разбираться в качествах морских командиров и штурманов, и тут помогает ему крутость нрава и опыт, ведь он почти все эти годы проводит в море. Он держит капитанов в узде, как они своих матросов, только морды им не бьет, а распеканции закатывает. И подозрителен. Алексея Николаевича заподозрил в прошлом году. Китайцы его надоумили, что Сибирцев может оказаться английским шпионом, что он не русский, а подменен в плену. Почему жив?! Но Николай Николаевич все же не отменил важного назначения, послал Алексея Николаевича в Китай к Путятину с наиважнейшим дипломатическим поручением. Алексей Николаевич все исполнил, получил для нашего адмирала от британцев карту их описей за полный трюм льда от знакомых ему по времени плавания у них в плену английских офицеров.

А потом Гонконг, новое поручение, неожиданная встреча с Энн и… женитьба. Какой калейдоскоп событий и такая карьера! Встреча с Великим князем в Неаполе. Милость государя, утвердившего законность женитьбы.

Команду вместе с охотниками послали за убитым кабаном и теперь, после осмотра мяса доктором, у которого есть микроскоп, оба экипажа будут со свежиной.

Послышался ружейный выстрел. Через некоторое время второй, но из другого ружья. Это не тревога. Бьют по дичи.

Грамматеев возвращался с кем-то вдвоем, с гостем. Ружье у того хорошего боя, как винчестер. Два выстрела подряд, как велено Грамматееву, должно означать тревогу, призыв на помощь. Но тут — явно по дичи из разных ружей… Из лесу вышло четверо. Впереди Грамматеев с карабином на правом плече на ремне дулом вниз. За ним молодой мужик с глухарем, в застегнутой куртке из чертовой кожи, в картузе, в плисовых штанах и в сапогах. Под картузом белая тряпка от комаров, из нее торчат обожженные солнцем нос и скулы. За ними двое матросов.

Грамматеев доложил, что спасенную китаянку оставили у здешних гольдов.

— Здрав желаю, ваш высброд, — отозвался мужик.

— А я думал. Серега хунхуза в плен взял, — заметил Собакин. — Здорово, паря Яков, ты как тут?

Матрос доложил Сибирцеву:

— Это торгаш, виделись в Николаевске, а потом в бухте Святой Ольги.

— Как ты сюда из Ольги? — спросил Сибирцев за чаем.

— Тунсянка приходил в Ольгу, и я с ним.

— На лодке?

— Нет, на китобое. Они забили тут китов, пошли в Японию, а я остался.

— Как же ты с ними объяснялся?

— А я им добыл в Ольге мяса на команду. Понимали друг друга. И если обедать, то со всеми, спать давали гамак. Если надо помочь с парусами, я понимаю.

Матросы знали, что Яков Семенов заводит промыслы с морской капустой, работать нанимает китайцев, а добычу отправляет на шаланде в Китай.

— Какой же у тебя товар?

Яков ответил, что без торговли не проживешь. Товаришко готов показать, кое-что есть.

— Пойду в Посьет. Слышно, там промыслы, Хунчун[38] близко, все дешево.

Попросил взять его с собой на корвет, если туда пойдут. В назначенный день в условленное место под Богатую Гриву подошли «Стрелок» и «Новик». Появился военный топограф Усольцев, спустившийся по реке Суйфун до моря через всю Великую Равнину. Моряки встретили его при описи реки.

Яков Семенов с товаром уже ждал там, где тропа к селению удэгейцев выходила на берег из леса. Тут Тунсянка, наехали торговцы, навезли на лодках разного товара. Маньчжурский торговец подряжался пригнать в Посьет из Хунчуна быков для экипажей.

Торг удался. Все довольны. Китайцы доставили ханьшин. Некоторые матросы перестарались и теперь наказаны.

— Словом, Яшка. — говорил торгашу матрос Собакин, — видно, этого дела бросать не надо, открыл бы ты тут Семеновский базар…

Глава 4

У Муравьева все получилось не так, как он предполагал. Николай Николаевич прибыл в Японию с эскадрой, которой намеревался произвести впечатление на правительство Страны восходящего солнца.

Но у него ничего не получилось, кроме, в конечном счете, конфуза, которого он никому не выдавал, держась, как всегда, козырем. Японцы это не китайцы. Китайцы, по словам Сибирцева, говорят: «Ах, японцы, это такой легкомысленный народ!» Конечно, они очень легкомысленно поступили. Понимают ли они, чем рискуют в своем упорстве? Пока в конфузе и легкомысленными чувствовали себя не они, а Муравьев. В Японии ему утерли нос. Самураи изрубили саблями мичмана Мофета и двух матросов в одночасье, после того как накануне наши моряки, как и каждый день, маршировали по улицам столицы. Вот японцы и показали, что не устрашились. Убийц Мофета обещали казнить, это им ничего не стоит. Извинились. Условия нового договора, привезенные и заявленные Муравьевым, в главных своих частях отвергнуты. А задумано было обстоятельно.

За Айгунский трактат Муравьев возведен молодым, либеральным государем, на которого с надеждой смотрит вся Европа, в графское достоинство, с прибавлением к родовой фамилии титула Амурского. Его планы на будущее одобрены. Путь его верен и надежен. Но не Айгунский договор Муравьева, а Тянъцзиньский трактат Путятина ратифицирован. Путятин не должен быть посрамлен, Николай Николаевич и не желал этого. Такая страсть уничтожать соперников чужда его благородной крови. Она унижает прежде всего тех, кто ею одержим. Путятин как бы взял верх. Хорошо. Но Путятину он обязан доказать делом его промахи и ошибки.

К весне у Муравьева была собрана эскадра из двух отрядов новых военных винтовых кораблей, пришедших из Кронштадта, и он отправился с ней в Японию как полномочный посол, намеренный решительно действовать и исправить ошибки Путятина. Чем более прогрессивен деятель, тем он неукротимей в интригах и борьбе. Он — полная противоположность реакционерам, которые всего опасаются. Нет ничего приятней для общества, чем быть уверенным в своих связях, проявлять деловую благоразумность во всем, даже во взятках верноподанным вельможам, быть благонадежным, пребывающим в благополучии и согласии со всем окружающим миром, в котором каждый устраивается, как может, и все вносят лепту в процветание общества, создавая щит для нравственности молодого поколения. Разве можно сравнить их с бешеными в своих спорах революционерами, которые все время кричат «Борьба!» в вечных схватках в Лондоне, все доказывая друг другу до ядовитой слюны, как верней спасти человечество. Там раздаются призывы к кровавому насилию, террору, свержению. Прогресс рвется в будущее.