Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 47)

— Вы про любовь, а старый Вунг про общественное развитие!

Вунг уверял, что китайцы проходят в Гонконге хорошую школу и спустя многие годы больше сделают для Китая, чем богдыхан и тайпины.

— Гонконг! Мы не предатели! Мы — ханьчжи! Ханьские люди! Китай будущего здесь, в Гонконге. Гонконг — это маленький слиток золота, такой тяжелый, что со временем он притянет маньчжурскую империю.

А про Энн и Алексея старый Вунг все знал. Как они вчера искали его дом и встретились. Как отправились на корабль, как их там ждали и встретили массой букетов. Все это было похоже на свадьбу.

Вечер Алексей проводил наедине с Мусиным-Пушкиным.

— Ну и крепкий же вы орешек, Алексей Николаевич! — сказал ему Александр Сергеевич. — Поздравляю вас. Если бы вам не было так больно расставаться с ней три года тому назад, то вы бы и холерой не заболели на переходе из Гонконга. Видно было, как вы тогда ослабли, пали духом, какая безнадежность охватила вас.

Сибирцев не просил заступничества. Ясно, что Пушкин возьмет на себя честь переговоров с Путятиным, когда наш посол по пути в Петербург появится в Гонконге. Архимандрит, кажется, тоже все понял и сочувствует Алексей должен немедленно спасать Энн и сына.

Глава 21

Путятин, сидя в готическом кресле с высокой спинкой, на которой резные острия как шпильки башен, сказал епископу Джонсону, что смолоду обрек себя на послушание, вечный пост и намерен был принять монашество.

У Джонсона в жизни бывали встречи с самыми необычайными людьми; попадались разные оригиналы. Но тут русский адмирал, военный, льющий кровь в боях, претендует на роль духовной особы. Речь его безупречна, строем мыслей и выбором слов он не производит впечатления иностранца. Путятин объяснил, как дал зарок богу пойти в монастырь, если оправится, когда умирал, но не умер, исцелился, в монахи не пошел, спустя годы получил адмирала, обрек себя на молитвы и добрые дела и является к Джонсону, как можно подозревать, как к коллеге.

При этом он неожиданно добавил, что молодой государь в России искореняет пороки бюрократии.

Епископ Джонсон сказал, что читал Гоголя и что взяточничество в России ничтожно. Врачу дарят гуся к празднику, а судье щенка; пустячные взаимные услуги осуждаются как преступления, этим общество обрекается на застой. Надо знать размеры взяток в Западной Европе и в Азии.

— Россия еще отстала в пороках! — утешительно отдал епископ должное патриархальной честности русского народа. Его лицо как лик с иконы, вокруг головы нимб сияет из тропических лучей солнца, пробившихся через витраж стрельчатого окна.

Джонсон быстро понял, в чем дело. С упоминаниями о возрождении России речь пошла о счастье молодых людей, о спасении их душ. Джонсон вполне согласен содействовать. Джонсон все видел и все знает. Поначалу очень мило увлечение посла Элгина дочерью Боуринга. Но потом могла возникнуть угроза катастрофы, хотя Элгин никого в подробности не посвящал и вообще никому и ничего не говорил. Скандал мог разразиться. Небывалый скандал на всю колонию, мало — на всю империю и на весь мир, со следами, которые поведут в историю. Элгина надо было выручать. Он сходит с ума. Могущественные дубы ломаются сразу. До сих пор у епископа был свой план. Но тут навертывался удобный выход.

Когда в гонконгскую бухту из Шанхая пришел пароход «Америка» под флагом русского посла адмирала Путятина, якорь по указанию английского лоцмана отдали на почетной стоянке, не занимая места у причала, на рейде вблизи берега, напротив самой роскошной части города Виктория, так что боковые иллюминаторы рубки стекло в стекло смотрелись с белой громадой губернаторского дворца на горной террасе сопки. Как знал Путятин. Джон Боуринг больше уже не губернатор колонии, а новый губернатор еще не прибыл. Самого сэра Джона только что видел Евфимий Васильевич в Шанхае, встречался с ним любезно и толковал с ним по душам. Боуринг еще более месяца пробудет в Шанхае, он изучает там нравственную теорию тайпинов и собирает сведения о личности Хуна, их короля и бога, по тем печатным изданиям, которые распространяются самими повстанцами. После этого на короткий срок сэр Джон отправится в Японию. Перед тем как покинуть колонию навсегда, желает побывать в этой стране, северный остров которой еще недавно желал занять под английскую колонию. Он в 56-м году признался в этом американскому консулу Харрису, ища в нем союзника, а Харрис пил с нашим капитаном Посьетом и в благодарность за подаренную ему шлюпку выложил секрет. Посьет, возвратившись в Петербург, доложил Горчакову. Путятин узнал от него же.

С крепостей Гонконга загрохотали салюты в честь посла императорской России. Путятин принял почести местных властей. На другой день он нанес визиты высоким чиновникам, заменявшим Боуринга и главнокомандующего.

В тот же вечер Сибирцев получил доступ к послу и открылся ему вполне. Командир корвета «Стрелец» Пушкин о том же деле успел поговорить с архимандритом Аввакумом. Путятин узнал суть дела от своего духовника, был готов к встрече с Сибирцевым и выслушал его терпеливо.

Канитель предстояла невероятная. Надо пройти по целой лестнице разрешений, как по качающемуся штормтрапу на борт огромнейшего корабля. До самого царя!

Есть законы божеские, а есть государственные, которые всюду свои. Но ведь есть и нелепые законы. Молодой человек хочет жениться. Тайну его, может быть, знают, что сын растет в семье банкира Вунга и, вероятно, станет китайским финансистом. Евфимию Васильевичу позарез хотелось бы переженить лучших своих офицеров на англичанках. Он чувствует себя прирожденным атташе и таким останется на всю жизнь. А военно-морской представитель заинтересован в подобных браках.

Путятин несколько раз перетолковал с отцом Аввакумом.

— А благословение родителей? — спросил Путятин у Алексея.

— Отец с матерью разрешили, они все знают, — засвидетельствовал Мусин-Пушкин.

Евфимия Васильевича подмывало закричать на него: «Перед строем завтра сорву погоны и разжалую в рядовые! Пока идите с богом с глаз долой, я не хочу вас видеть…»

Законов Российской империи много, даже слишком, как в каждом государстве, где мало порядка и нет надобности его устанавливать. Есть закон о правах адмирала и командующего в далеких плаваниях. Сейчас государь отменяет крепостное право и все устаревшие законы, и я, волей бога, ниспровергну ненужные мне помехи и поступлю по здравому смыслу. Не хочу быть крепостником. Разве я не жил в демократических парламентских странах? Да там бюрократия страшней нашей. С нашим бюрократом хоть можно жить. Всегда можно уговориться в обход любых законов по-свойски.

Путятин предназначил в подарок Джонсону соболью шубу. Определена была в числе других подарков для богдыхана, но случая передать не представилось. Оставлять ее до будущего года, когда наше посольство поедет в Пекин, негде, да и нельзя. Если взять с собой такую шубу в Петербург обратно? А если ее моль съест?

Поначалу съездил к Джонсону архимандрит Аввакум. Речь шла о том, как усыновить Сибирцеву собственного ребенка, росшего под видом китайчонка, взять его из семьи Вунга. Теперь у епископа Путятин. Говорили о строгом соблюдении всех законов церкви, администрации и государства при разрешении, казалось бы, наипростейшего, а по сути, наитруднейшего дела. После этой встречи епископу доставили меховую шубу на соболях, которая в Лондоне затмила бы все самые драгоценные изделия в модных магазинах на Риджент-стрит. Нет равной в целом мире по подбору шкурок; это делают татары в Казани. В Гонконге ее носить нельзя, только если перед зеркалом наденешь. Если бы Путятина пустили в Пекин и состоялась бы встреча с Сыном Неба… А императору Китая Евфимий Васильевич еще не такие подарки поднесет.

Адмирал и офицеры парохода «Америка» устроили прием в честь невесты. Она прибыла со своим братом, с его женой и с тремя подругами, миловидными молоденькими барышнями, как потом оказалось, учительницами школ для детей туземцев.

Путятин сидел во главе стола. Он был искренен, почтителен и любезен с Энн, понравился ее брату, золовке и подругам. Вспомнил время, когда сам, еще молодым офицером, женился на такой же молоденькой англичанке, которая еще в те годы выказывала свою самостоятельность. «Смотри, прижмет она тебя со временем», — сказал Евфимию его дядя перед свадьбой.

Евфимий Васильевич познакомился с Энн еще в прошлом году, когда на приеме у Боуринга сэр Джон представлял ему своих дочерей. Нет сомнения, что она прелестная, умная особа, и Путятин старался не обнаружить перед ней своей озабоченности, как она досаждает ему.

Энн владеет собой, не подает виду, что взяла Алешу в руки; весела и сидит рядом с ним счастливая, кажется безмятежной и уверенной в будущем. Сибирцев молча сияет, как маков цвет. Но должен бы понимать, что ему-то рано радоваться!

Хорошенькие англичанки, как оказалось, не говорили по-французски, и разговор за столом не клеился, но воодушевление было всеобщим и во внимании гостьям никто не отказывал. Всеобщая радость была так велика и сами англичанки были так довольны, что Путятину стало стыдно за себя, что сидит здесь, как сухой законник, старый тиран, заедающий жизни молодые, и он мысленно просил прощения у бога за свои грехи и обещал ему, что пособит Энн и Сибирцеву, несмотря на их грехи и обманы. Когда-то и где-то, бывая в Гонконге в прошлые годы, слыхал он от кого-то, будто бы Боуринг по какому-то случаю сказал про Энн с грубостью: «Это не моя дочь. У меня есть свои дети…»