Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 27)
«Не Пекин ли обчистить собираются иностранцы, по примеру кантонскому, а Путятин готовится уравновесить влияние? — подумалось Кафарову. — Чем? На какие средства? Брать все это с волжского мужика и оставлять его без школ и церквей».
Путятин стал развивать мысль о том, что при благожелательстве, которое он чувствует во всех без исключения китайцах, с кем приходится ему встречаться, он раньше англичан может заключить с ними договор. Не Петербургу рассуждать обо всем этом.
«Путятину здесь лучше видно, как поступить. И рапортуй посол нижайше своему молодому государю, что повеление его исполнил, что открыты виды на будущее, которого желает в мире для России его величество. А Горчакову сумеет все объяснить, у канцлера голова золотая на плечах, он будет судить по результатам, по смыслу совершенного дела. А если Муравьев подпишет… Ну что же, договор договору не повредит. В государственных мыслях мы едины».
Уходя в Китай, Евфимий Васильевич получил повеление государя заключить договор, и теперь, какими бы ни были перемены и новые инструкции, он будет исполнять, но не их. Да, действительно, нет иного выхода у Путятина. В новой инструкции есть ссылка на высочайшее одобрение. Но ведь государь и мое представление одобрил, сам мне повелел заключить договор. И для этого отправил меня с посольством. А перемена произошла из-за интриги. После этого может быть еще одна перемена в случае успеха Путятина, а он решился не на шутку, и если взялся за дело, то доведет его до конца.
— В то время, когда идет война, льется кровь китайского народа, рушатся города Китая, неуместно нам, ваше сиятельство, предъявлять требования о распространении христианства как начала высшей нравственности, которую тут же демонстрируют по-своему наши братья европейцы, которые кричат, что пекутся не только о торговле, но и об учении Христа. А у китайцев высока своя нравственность в народе, у них обширная религиозная и нравственная философия, которую пока нет смысла заменять ни им, ни нам. От такой замены выиграет только тот, кто усмотрит в ней свою корысть. Нам невозможно тут соперничать с католической церковью…
Кафаров мог бы привести еще более глубокие доводы, которые графу показались бы теоретическими. У китайцев есть учения, унаследованные от предков, к которым они привязаны, и можно ли все это ломать договорами политиков между государствами? Ради чего? Как это объяснить? Интересами торговли? У Кафарова были друзья-китайцы академики и философы, монахи, вероучители, ему дозволялось читать древние китайские рукописи. Он изучал историю страны и ее умственную жизнь, читая древние тысячетонные издания Большой Китайской Энциклопедии времен династий Хань и Мин.
Сухое лицо Путятина молодо зарделось, выражая вдохновение.
— Сам Христос повелел проповедовать веру его! Сказано ибо: «Пусть ради святых истин сын восстанет на отца, брат на брата, а подданный на правительство»!
«Смотрю на тебя, как на Торквемаду», — подумал Кафаров.
Утром Бянь прибыл на джонке за Кафаровым. Погода была хороша, и море спокойно. Мешки с серебром перегрузили на китайское судно. Храповицкий, по желанию посла, оставался на «Америке».
— Мне надо поговорить с вами наедине, — сказал Путятин отцу Палладию.
«Боже ты мой, неужели опять на люльку?» — подумал Кафаров.
Адмирал провел его в свою каюту, состоявшую из трех комнат. Здесь борта и корма образуют стены. «Зачем же нам для уединения понадобилось вчера уехать на джонку, когда здесь мы в полной изоляции, кругом лишь море? Куда же больше, и так наедине», — подумал Кафаров, осматривая помещение.
Путятин понял взгляды Палладия, обегавшие стены адмиральской каюты. Да, она находилась между бортов, а не между переборок. Как говорят, «и стены имеют уши». Но дело-то было не в переборках, через которые моряки никогда не подслушивают друг друга. На флоте этого не заведено. Рыцарский дух царит среди офицеров издревле и передается матросам.
Евфимий Васильевич сказал:
— Нам надо погрузиться в беседу и снова обсудить дела со всех сторон.
— А пройдет ли джонка? Как сказал Бянь, скоро начнется отлив.
Евфимий Васильевич смягчился, он переменил тон, стал спокойнее, дух его смирился, он сказал, что благодарит Кафарова за его приезд, согласен со многими его доводами. Дух посла укротился перед прощанием с отцом Палладием. Совесть русского дала себя знать.
Путятин сказал, что постарается сделать все, о чем просит пекинское правительство, но пусть и они в свою очередь поймут его.
Кафаров сказал, что и он в свою очередь вник в доводы графа, понимает, что иначе ему действовать нельзя, может быть, постарается помочь ему по силам. Передаст в Пекине все так, как хотел бы Путятин. Он готов признать, что в речах Евфимия Васильевича есть свой резон, смысл, обязательный дипломатический такт. Путятин явно умеет диктовать, умеет и выслушать. Он многоглаголивый, но искусный дипломат, хотя душа Кафарова не ко всему лежала из его рассуждений. Обсудили все кратко и серьезно. Толковать тут много не о чем. Получалось, что вчерашний день не прошел впустую, как казалось поначалу.
В обратном плавании Бянь опять залез в свой колодец. На реке выше бара теперь стояло уже восемь английских и французских канонерок.
Начинался отлив. Из моря выступали целые равнины, которые, по словам рулевого, простираются на многие ли.
Вянь, выбравшись из колодца, сообщил, что вчера шлюпка с британского корабля подошла к берегу и пристала напротив крепости. Англичане вышли на берег. Их встретил патруль во главе с офицером. Англичане немного поговорили с ним, а потом, вдруг крепко схватив его, утащили к себе в шлюпку и ушли в море. Китайские солдаты были плохо вооружены. Они не посмели сопротивляться, не имея на то приказания. За все время столкновения несколько британцев держали их под прицелом наведенных карабинов и при первой попытке отбить офицера положили бы всех насмерть.
— Так нашего офицера схватили и увезли без всяких объяснений? И вы знаете, что случилось дальше? Конечно, Тянь Тин Сянь был в гневе, приказал всем быть наготове, но соблюдать спокойствие. Офицера к ночи вернули.
Оказалось, что захваченного китайца англичане возили по всем кораблям и показывали ему вооружение и артиллерию и объясняли, какую страшную угрозу все это представляет для плохеньких укреплений Даго и как опасно не соглашаться на требования посла.
Бянь горько засмеялся и потер лоб ладонью, как бы не зная, решаться ли, пускаться ли дальше в откровения с пекинцем.
— Но… Но, возвратившись на берег, наш офицер, побывавший на английских кораблях, доложил командующему, что у заморских варваров все пушки поддельные, глиняные, их не надо бояться, это только пугала.
— Тянь верит?
— Что же ему остается? — ответил Бянь. — Офицер, как ему и полагается, показал, что верит только в китайское могущество, что для Поднебесной империи не существует ничего страшного. Он показал себя патриотом! Хэ!
Кафаров заметил Бяню, что английские пушки пленник с берега действительно мог принять за глиняные, так как современные морские орудия для предохранения от погод обмазываются толстым слоем стойкого состава, похожего на глину.
Бянь качал головой понимающе, но заметно было, что горькие иронические мысли не покидают его, что он многое знает и понимает, а про предохранительный состав для пушек ему и самому, видимо, известно.
В доме богатого купца опять собрались чиновники, и отцу Палладию перед отправлением в обратную дорогу был задан богатый обед. Не хотелось бы Кафарову огорчать своих хозяев. Но и скрыть от них истину он не смел. Не скрыл, что вряд ли окажется возможным Путятину скоро выполнить то, о чем просят его из Пекина. На это потребуются годы, может быть, или по крайней мере месяцы. А до истечения срока ультиматума остаются часы.
Чиновники озадачились, некоторые, чуя беду, преисполнились досады и гнева. Говорили, что ждали и надеялись, верили: Кафаров и Путятин помогут, и Тянь Тин Сянь ждал. Рассказали про очередную грубость англичан с захватом офицера.
— Это было оскорбление нашего командующего, доверенного государю!
Кафарову опять пришлось объяснить, что не могут быть на военных кораблях у англичан орудия из глины. На это нельзя надеяться. Там стоят пушки огромной разрушительной силы. Нельзя доверяться первым впечатлениям их напуганного соотечественника, которого насильно увезли на эскадру, а в таком положении человеку небо с овчинку покажется. На современных кораблях пушки обмазываются липким составом из сажи и воска, предохраняющим их стволы. Пленнику нарочно все показывали, чтобы объяснить, какая опасность грозит. Никому, конечно, и в голову не пришло, что он мог принять обмазку за пушечные стволы, сделанные из глины.
Либо со страху, либо от хитрости человек явно врет без совести, желая угодить начальству, зная правило, которому обязан следовать — что в Китае все самое лучшее, — и опасаясь потерять голову, если возьмется доказывать противное и поверит глазам. Что бы с ним было, если бы объяснил Тяню, какова опасность? Китайский офицер не смел сказать правду.
Расспросам не было конца. Как ни крепился Кафаров, но китайцы по виду его догадывались, что дело их плохо. Теперь уже ясно, что Путятин не сможет уговорить Элгина уйти. Очевидно, что ничего хорошего ждать не приходится. Надежды напрасны.