Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 25)
Глава 11
В сумерках отец Палладий въехал в местечко Даго. Где-то близко во мгле шумело море.
На улице нарыты окопы и землянки для солдат.
В гостинице хозяин извинился, что не может лучше устроить: комнату предложил опрятную, но небольшую. Сказал, что всюду стоят войска, из Пекина наехали чиновники и офицеры, на все ужасная дороговизна, постарается приготовить хороший ужин.
— Вам ведь нельзя подать простую пищу. Закажите, что вам желательно.
Кафаров поостерегся воспользоваться такими любезностями.
Пришел ресторатор из генеральского кухонного заведения. Предложил капусту, осьминога, мясо, баранину в самоваре. Яйца по-шанхайски. Утка по-пекински.
Быстро вошел молодой чиновник Бянь и представился. Хозяин, выбрав миг, шепнул, что это доверенный генерал-губернатора.
— Чрезвычайно приятно видеть вас в добром здравии! С благополучным прибытием! Но зачем же вы остановились в гостинице? Ах, это грубая ошибка. Это недогляд. — Он строго глянул тигриными глазами на хозяина, а потом на Сучжан-чу. — Для вас и вашего спутника. — тут Бянь поклонился русскому приставу миссии Храповицкому, — приготовлена особая квартира, в доме богатого купца. — Бянь улыбнулся и несколько снисходительно добавил: — Торгующего опиумом.
Явная перемена. Сучжанча роль свою больше не играл. Бдительностью и игрой в секреты тут никто не занимался. Нет надобности.
Купец отвел для знатного гостя лучшую комнату в своем богатом доме. Из его обширной библиотеки были вынесены все книги, и помещение убрано богато и со вкусом. Обед Кафарову подали на новую квартиру.
…Бянь рассказал, что губернатор провинции Чжили, он же главнокомандующий войсками генерал Тянь Тин Сянь, поручил ему завтра сопровождать высокого гостя из Пекина к русскому послу. Что сам он. Бянь, часто бывает на пароходе «Америка».
Проводив Бяня. Кафаров вышел глянуть на небо. Ждать ли завтра погоды? Далеко ли придется идти к Путятину и каким-то будет море?. На безмолвных пустынных улицах ни души. Звезд не видно. Море шумело. На нем повсюду огоньки. Это стоят военные корабли. Местами они вытянуты линиями, как ночные проспекты в большом городе с многоэтажными домами.
Утром море зашумело сильней. Палладий вышел посмотреть и увидел над крышей дома, в котором он ночевал, два огромных стяга с полотнищами, развевавшимися по ветру. Хозяин пояснил, что так показывается направление ветра для парусных судов, которые вереницами движутся с моря целыми днями.
В десять часов утра хозяин и местные чиновники задали Кафарову богатый обед. Апрель на дворе, а председатель казенной палаты прислал свежих плодов.
Кафаров готов был к разговору о политике. Чиновники спешили не упустить случай. Жаловались на грубость англичан, что совершенно не хотят говорить о деле, оскорбляют китайских сановников. Что вон два их корабля пришли и встали против крепости.
Все выражали надежду, что русский посол по настоянию Кафарова образумит англичан и убедит их.
Ясно, что чиновники представляли цель приезда Кафарова по-своему, что тут на него возлагали слишком большие надежды, и это удручало отца Палладия. Он сознавал, что вряд ли просьбы добрых его хозяев смогут быть выполнены.
После обеда явились два пограничных офицера и сопроводили Кафарова, Храповицкого и Бяня на берег.
Вянь заметил, что Кафаров поглядывает на английские канонерки.
— Генерал Тянь Тин Сянь говорит, что может в любое время отдать приказание открыть стрельбу и потопить эти корабли, но он миролюбив… — уверял Вянь.
«Не очень-то верится», — подумал Кафаров.
Берег моря низок, почти в уровень с водой. В отлив обнажился ил.
Увязая по колено, матросы протащили лодку с пассажирами и вытолкнули на воду. Ополоснули голые ноги, забрались в нее и взялись наваливаться на весла. На рейде стояла джонка. Кафаров и Храповицкий поднялись на нее следом за Бянем и пограничными офицерами. Рассекая мутные волны, джонка пошла.
Вот и они! Справа по борту надвигаются две английские канонерки. Стоят носами против течения на якорях. Матросы выстроены на палубах, им что-то объясняют.
На корме джонки был спуск в трюм, похожий на колодец. Бянь сказал, что не хочет попадаться на глаза англичанам, и спустился под палубу.
А вдали в синем море завиднелись красные кожухи колес парохода «Америка».
После семи лет, проведенных в Пекине, сердце Палладия сильно забилось, когда увидел он над бортом русского парохода длинный и тесный ряд русых голов своих соотечественников.
Рулевой указал на человека в сером сюртуке и сказал:
— Русский посол.
С парохода спущен бронзовый трап. На палубе Кафаров и Храповицкий сразу были окружены земляками. Путятин, на вид строгий и серьезный человек, подошел под благословение.
Все тут! И архимандрит Аввакум, несравненный друг любезный сердцу и душе Палладия, и капитан, и офицеры, дипломаты и матросы, все свои.
Джонка с Бянем ушла к берегу.
В кают-компании все уселись за большим столом. Разговор сразу пошел о деле.
Евфимий Васильевич сказал, что до сих пор нет ответа из Пекина на его письма и что Кафаров прежде всего должен способствовать получению на них ответа.
Отец Палладий впервые видел Путятина. Человек лет пятидесяти, с лицом, которое, как ему показалось, не выражало никакого чувства, с длинным подбородком, с серыми строгими глазами. Серые торчащие уши, спокойный и безразличный голос — все вместе с первого взгляда производило сильное впечатление.
«Обрисовалась мне особа с характером стойким, умом изобретательным, но, видимо, при этом чувствительным и переменчивым, безделица могла его встревожить и возбудить раздражение» — так записал потом в своем дневнике Кафаров.
Выждав, когда посол стихнет, отец Палладий начал с того, что пекинское правительство с ведома богдыхана дало ему два поручения, о которых он обязан доложить графу.
Движение началось за столом. Необычайна была новость. Все понимали, что подобного случая еще не бывало в истории. Но граф оставался невозмутим, похоже было, что намеревался не позволить сбить себя столку.
Кафаров угадал. Так и случилось. Путятин снова пустился в рассуждения, что сам он, прибыв в Пекин, все изложит там. И именно для этого он вызвал Кафарова, чтобы тот все объяснил…
Палладий опять выждал и сказал, что Юй Чен сообщил ему о намерении Пекина решить дело о границе на Амуре и просит Путятина не касаться этого там, где находятся англичане и французы. За уступки богдыхан желал бы двух услуг, которые исполнимы здесь, без приезда Путятина в Пекин, что было бы неудобно, принимая во внимание отказы посольствам других западных держав в таких же просьбах и настояниях. Это лишь раздражит их еще более против Китая.
Путятин перебил, сказал, что об этом будет разговор отдельный.
— Если посол России откажется трактовать о границах, находясь рядом с англичанами и французами, тогда руки наши, по понятиям китайцев, будут чисты, — продолжал Кафаров. — Как писано мне из Иркутска, это согласно новым инструкциям из Петербурга, по которым все переговоры по сему предмету возложены нашим правительством целиком…
Отец Аввакум, сидевший рядом с Кафаровым, уже давно дергал его за рукав.
— Молчите об этом! — с досадой шепнул он. — Я потом вам все расскажу.
Путятин терпел, лицо и взгляд его оставались бесстрастными.
— На вас, ваше сиятельство, смотрят в Пекине как на доверенного английского и французского послов. Они просят, пользуясь дружбой вашей, убедить англичан отказаться от непомерных требований, а вас не обижаться на отказы пропустить в Пекин, а действовать здесь на пользу Китая, чтобы дать возможность Поднебесной империи, не позоря себя и не сразу ломая устаревшие обычаи, вступить впоследствии в достойные переговоры. Так, по их мнению, все дела придут к согласию. Они понимают…
Кафаров почувствовал, с каким интересом и как бы с сочувствием слушают его все сидящие за столом. Первый случай, когда в полной мере все полномочия Сына Неба даны русскому. У всех сейчас отзывалось сердце на доброе и разумное предложение.
Только сам граф оставался холоден, и лицо его казалось еще суше.
Выслушав Кафарова до конца, он назидательно заявил, что вопрос о границах по-прежнему непременно остается у него на руках и что он полон решимости вести дело до конца.
По окончании обеда граф сказал, что обо всем более подробно будет отдельная беседа с Кафаровым один на один и все неопровержимые доказательства будут представлены, убедят его и отвратят от неверных представлений. А пока предложено было приехавшим отдохнуть.
Опочивальня отца Аввакума оказалась рядом с кожухом пароходного колеса по правому борту. Путятин предоставил эту каюту для архимандрита, чтобы качка была ему менее чувствительна.
Аввакум, сидя голова к голове рядом со своим приятелем, поведал ему на древнегреческом, что внимательно выслушал за обедом доставленные новости и должен открыть секрет. Обо всем, что излагал отец Палладий, Путятин знает сам. Он получил инструкцию из Петербурга, из Министерства иностранных дел через Суэц с прибывшим полковником Мартыновым. По высочайшему повелению обязанность трактовать о границах от графа отстраняется, дело передается Муравьеву на Амур. А Евфимий Васильевич инструкцию скрыл, чтобы руки не были связаны.
— Я — секретарь посольства, предупрежден графом, что должен молчать об этом и ни в коем случае содержание бумаг, известных мне, не разглашать.