Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 23)

Собственные заслуги Энн очевидны. Она от всего готова отказаться и уйти с ним в Австралию. Она говорит, что у нее есть страшная тайна. Это не имеет никакого значения. Банально, но он любит так, как никогда не любил.

В годы ранней молодости Джеймс, оказывается, даже не знал, как все это бывает, и вообще не знал он никаких настоящих увлечений, словно у него не было молодости, он жил более умом, мыслями, впечатлениями от речей и парламентских кафедр, и поступки его были благородны, словно он родился благовоспитанным стариком, который всю жизнь занимается спортом для поддержания физической силы и ораторского искусства, изучавшим любовь по либеральной литературе.

Глуп и тот либерализм отрицания всякого порядка, который сулят вожди умов с кафедр. Что сказал бы здравомыслящий фермер, отец сыновей, кормильцев, солдат острова, если ему предложить такую революционную программу отрицания порядка, благополучия и честности ради свободы и саморазвития чувства ради чувства без границ? Поэтому Джеймс не поколеблется, он пойдет с Энн в Австралию, он возьмет в руки лопату. И он построит дом.

Матросы в неистово налетевший шквал в Индийском океане на глазах у посла ринулись к снастям и парусам, рвали и хватали их… Мяли и топтали паруса на реях и пели. Они все делают под песню: убирают ли паруса, ставят ли их, ходят ли на шпиле, месят ли воск с сажей или моют свою одежду. Для каждой работы есть своя песня. В шторм как звери выли: «Рви ее, ломай, ребята, вали ее, а ну, ребята, все вместе, не жалей… чтоб помнила, неверная, не воротила нос, а ну, ты… Рви все с нее. А, красотка, будешь помнить?»

Волчий вой во всплесках волн. А корабль преображался, убираясь штормовыми парусами и сохраняя независимость, как владыка моря, перелезал с волны на волну.

Песня о том, как моряк вернулся из плавания и встретил возлюбленную, с которой гулял. Но она переменилась, не хочет его знать. «Я не для тебя, паренек, найди себе другую». — «А ну…» — «Нет-нет! Забудь, что было». — «Ах, так! Ребята! Сюда!» И, как стая голодных волков на хороший кусок мяса, кидается орава матросов.

Когда поешь такую песню, забываешь про смертельный риск. Сейчас на реях в шторм, воображая, что мстят насилием женщине, они отлично работают, мнут и вяжут паруса покрепче.

Какая хитрость — песни моря! Что угодно сочинят и дадут матросам, разожгут ревность, только иди на смерть! За нас!

…Джеймс помнит Энн с чувством нежности.

Голос тайного зла мучил ли его, шептал ли: «Что ты с ней церемонишься, рви ее, ломай…»

Оставшись в одиночестве в своей каюте на «Фьюриосе», Джеймс подумал, что никогда в жизни не поддавался порывам зла. Он молодо любит Энн, как юную женщину.

Утром у зеркала парикмахер сказал, что лысина видна, но что сделает все как следует и не будет заметно. Надо мыть отваром из китайских трав.

Море стихло. Сановники Чун и У со свитой мандаринов прибыли к Путятину, но не на его пароход, стоящий на рейде, а на празднично убранную и расцвеченную флагами джонку, которую Путятин ввел в реку и поставил в устье ниже бара. По просьбе Тяня решился на этот раз не трактовать на берегу, но и не на русском пароходе. Тактика спасительная на все случаи жизни.

После церемонии встречи, за беседой, Путятин почувствовал, что с этими уполномоченными толку не будет. Элгин прав, угадал, это мелкая сошка Путятин настаивал, чтобы прислали к нему Кафарова из Пекина. Не надо откладывать. Об этом будет просить и при встрече с Тянем. Теперь надежда на деловое свидание с губернатором.

Евфимий Васильевич сказал, что русская духовная миссия в Пекине пребывает без средств в плачевном состоянии, а он доставил для нее мешки с серебром, без которого в Пекине не проживешь. Этот довод основательный, похожий на собственные китайские уловки. Благовидный предлог для приезда Кафарова к Путятину. Кроме того, никто не поверит, что серебро предназначено лишь для священников из миссии, а не для китайских вельмож, но уж это тайна, дело сулит выгоды, всякий приток серебра в Китай полезен и очень оживляет, улучшает настроение всех чиновников. Нашелся иностранный посол, который не требует с Китая контрибуции, а сам шлет мешки со слитками.

На джонке с сановниками поговорили по душам. Угощение задали на славу. Остен-Сакен и Пещуров старались, отец Аввакум и Алексей Александрович переводили. Чун и У не олухи, пустились в расспросы, старались разузнать побольше о намерениях европейцев, а заодно кое-что и о жизни в Европе и про европейские товары также. За безопасность Китая они не беспокоились, утверждали, что англичане сильны только на море. И когда находятся на своих кораблях. Но в реку Хай Хэ они не попадут, бар реки непроходим.

Им сказали, что шлюпки все время изучают берега, приливы и отливы, проходят в устье реки среди мелей в любую погоду, делают промеры. Да и не только устье Хай Хэ они изучают. Они все и всюду измеряют для науки и составления атласов. Корабли эскадр союзников все время заняты описями берегов и бухт огромного залива Печили, заходят в гавани торговых городов, делают закупки.

Англичане описывают берега и многочисленные гавани Ляодунского полуострова, отделяющего залив Печили от Желтого моря. Ляодун, как стена, отгородившая залив с востока, ими преодолен. Ходят у берегов Кореи, могут появиться, как только разойдутся льды, и в северных гаванях. Не делают это только потому, что признают там интересы русских.

Евфимий Васильевич сказал, что скоро весь флот союзников соберется на рейде Даго. Надо пойти на уступки. Англичане могут разрушить город Тяньцзинь. Такое сокровище следует спасти.

Чун и У, хотя и не олухи, но и не семи пядей во лбу, в один голос заявляли, что бар реки Хай Хэ непроходим, и хотя европейские суда сильно вооружены, а их пушки далеко стреляют, но опасности для Тяньцзиня нет Суда англичан в реку никогда не войдут.

На другой день, 16 апреля. Остен-Сакен записал в своем дневнике: «Наши нынешние конференции с китайскими сановниками были весьма занимательны, особенно при сравнении их с прошлогодними переговорами на этом же месте. Не могу не упомянуть об одном из аргументов сановника Чуна, маньчжура, который кажется почти невероятным. Граф уговаривал его делать уступки, так как в противном случае начнутся немедленно военные действия со стороны англичан и французов, что будет иметь следствием погибель множества несчастных жертв. Чун повторил их обычный довод, что бар непроходим и войну против Китая вести тут невозможно, и на ухо, обращаясь к нашему переводчику доктору Алексею Александровичу Татаринову, сказал ему как бы конфиденциально: а если будут стрелять — не беда. Пусть перебьют хоть и тысячу — ведь это только китайцы».

На «море Печили» опять бушует. Сегодня при ярком солнце. Ветер разносит косые и плоские пласты огня, выламывая их по всей поверхности моря. С палубы парохода «Америка» английская эскадра кажется как в нимбе из солнечного сияния, словно вознеслась над Китаем как святая. Корабли не дымят, стеньги и реи спущены, мачты обнажены. Людей на палубах не видно.

Грохот волн как обвалы в горах, как взрывы при непрестанной бомбардировке. На мелях поднимаются горы воды.

Путятин велел спускать двойку. В отчаянии, от скуки, он, бывало, и прежде гонялся, как на яхте. С ним любимец его Сизов.

Спортивная гонка в шторм, как на регате! К Элгину! Сколько можно еще моряку возиться с бумагами? Путятин встряхнется, выветрит заботы из головы, вспомнит молодые годы; кажется, нет разницы для яхтсмена — в пятьдесят или в двадцать идти в море.

На посольском корабле заметили, что идет двойка.

Сами любят море! В Кенсингтон-парке на пруду по воскресеньям взрослые мужчины вспоминают свое детство и мечты — пускают на воду маленькие кораблики с парусами, их носит ветром, сами бегают вокруг пруда, каждый отталкивает свой крейсерок палкой, если ветер занесет к суше. В парке свое игрушечное море, и совершаются подвиги океанских капитанов, умело устанавливающих паруса и руль. И все между вытоптанных детьми лужаек и нескольких деревьев платана, которые там называются «лондонское дерево».

Элгин и Путятин, держась за натянутые леера, прошли в каюту посла. С них сняли клеенчатую одежду. Подали горячий грог.

— Подобно стоянке посреди Атлантического океана, — иронически повторил сэр Джеймс.

Некоторое время посидели, довольные собой и друг другом, как яхтсмены из разных стран, соперничавшие на регате.

— Если богдыхан согласится пропустить меня в Пекин, как и вас, то я хотел бы дойти на вашем пароходе до Тяньцзиня, — задумчиво молвил Элгин, возвращаясь к общим заботам и подтверждая свое совершенное миролюбие.

Как известно, корабль «Америка» мелко сидит, может переходить мели; на глубокой воде как скорлупка. При этом в море его не раскачивает, как «Фьюриос». Последний раз Элгин побывал на «Америке», осматривая корабль с видом квартиросъемщика. Это работа американцев. Как они смастерили! Соперничеством янки нельзя пренебрегать. Вон в море стоит их огромная «Манитоба»…

А на далеком берегу виден монастырь, от которого скоро может не остаться камня на камне. Там в архиве капитан Смит надеется захватить переписку Путятина.

Элгин сказал, что послал ультиматум Тяню. Если за шесть дней не будет согласия, высадит десанты и начнет обстрел.