Николай Задорнов – Могусюмка и Гурьяныч (страница 41)

— Я сам схватил его за руку. Я его замучаю, этого Могусюмку, — сжимая кулаки, свирепо прошипел Султан.

И вдруг он увидел, что жена смотрит на него, чуть прищурившись, холодно и враждебно. Он несколько испугался, а она, заметив это, тотчас же опять стала улыбаться.

Вечером к крыльцу подкатил тарантас. Раздались крики, и, расталкивая любопытных, к дому двинулся Тимофеич. За ним шел исправник.

— Эй, посторонись, дай дорогу! — закричал полицейский.

— Что у тебя, братец? — спросил исправник, встречая Темирбулатова. — Тебя убить хотели? Могусюмка пойман?

Темирбулатов с гордостью рассказал о поимке башлыка.

— Кой его черт занес к тебе? — прищурив глаза, спросил Иван Иваныч.

— Я его заманил. Привлек, знал его склонности… Раскроем все нити, многоуважаемый Иван Иванович. Он ударил меня кинжалом. Скажу вам, что он замыслил поднять восстание и склонял меня.

— А ну, представь мне его сейчас! Я сам с ним поговорю.

Ввели Могусюмку со связанными за спиной руками. Тимофеич поставил его на колени.

— Кто таков? Откуда? — рявкнул на него Иван Иваныч.

Могусюмка молчал.

— Ты Могусюм? Вот про тебя говорят, что Могусюм, как, верно это или нет?

Могусюмка делал вид, что не понимает.

— Может, ты кого другого поймал? Или у него язык вырван, как у того башкирина в «Капитанской дочке»? — спросил исправник у Султана.

— Нет, есть язык! — сказал бай. — Это Могусюм настоящий!

— Могусюм, Могусюм! — подтвердили Гильман и Гулякбай, со страхом и злобой глядя на связанного.

— Ты что же задумал? Забыл, как вашему брату рвали ноздри и клейма ставили? Сколько вас сослали в старину? Ты что же это, баранья башка, разбойничаешь? Бунтовать вздумал против порядка? Ты, говорят, тут народ смущаешь. Это ты, подлец, мутишь башкир? Хочешь, чтобы башкиры с ума посходили? Уж кое-где есть такие подлецы, кричат, что их притесняют, землю у них берут. Это твои дела? Да я тебя, сукиного сына, в порошок изотру! За коим лешим тебя принесло в степь? Ты же жил в горах? Ну, отвечай, или язык отнялся? Бунтовать народ явился? Ты что молчишь? Ты знаешь, кто я таков? Да он, братец, — обратился Иван Иваныч к Султану, — одурел, или он в самом деле по-русски не понимает?

— Он всяко понимает, Иван Иваныч только хитрый карак[23], запирается…

— За что ты ударил хозяина? Какие у тебя с ним счеты? Смотри, брат, я во всем разберусь, и лучше развязывай язык вовремя… А ну, бери его, — обратился Иван Иваныч к уряднику.

Афзал подсобил поднять Могусюмку на ноги.

— Так не будешь говорить? А ну, дай ему по роже…

Тимофеич ударил башлыка по лицу. Гильман и Гулякбай с восхищением переглянулись видя такое обхождение начальства. Могусюм не проронил ни слова.

— Ладно, — прикрикнул Иван Иваныч, видя, что башлык упорствует, — мы тебя бить не будем больше!.. Тимофеич, бери бумагу там, в кузове тарантаса, да будем составлять протокол. Так это он, по-твоему, замыслил поднять восстание на Урале? — обратился исправник к Темирбулатову.

— Я государя-батюшку люблю, — сказал Султан, — и разбойника вязал. Я все скажу, как сам понимаю.

Когда Султан вышел, Иван Иваныч посоветовал Тимофеичу, знавшему башкирский язык, потолковать с Могусюмом по-свойски.

…Веревки давили грудь, резали руки, ноги. Весь день слышал, как возле амбара ходили люди, ругались по-башкирски и по-русски. Могусюм ночью слыхал, как возился Афзал за дверью, как он высекал огонь и закуривал. Афзал — собака Султана, сел караулить. Вдруг в ночной тишине щелкнул замок. Могусюм насторожился. Тихо приоткрылась дверь. Женщина в платке скользнула во мрак.

— Могусюм! — позвала она.

Он вздрогнул, забился. Зейнап подошла, дотронулась до его плеча, нащупала веревки и разрезала их. Могусюм освободился, вырвал тряпку изо рта.

— Ты? — спросил он горячо, и она увидела во тьме амбара его блеснувшие глаза.

— Я, Могусюм… Вот твой кинжал и пояс… — сказала она. — Возьми их… Скорей беги! Сейчас все спят.

— А караульный?

— Он мертв.

— Ты?.. Это ты?..

Зейнап молчала. Подкравшись из-за угла, изо всей силы она ударила Афзала кинжалом в спину. Удар был верен. Афзал тихо склонился набок, а затем свалился в траву.

— Зейнап, я тебя давно ищу, никто не мог сказать мне, куда ты исчезла. Какое горе, жена богача!..

Казалось, им овладел припадок ревности.

— Торопись, Могусюм…

— Бежим вместе!

— Беги, твой конь здесь, я вывела его. Стоит кому-нибудь войти, и все погибло. Я остаюсь тут… Я жена Султана… Грех… Я не могу… Закона не переступлю… Никогда не уйду…

— Идем… Идем!..

— Я жена Султана и не пойду… Закон запрещает… Я буду проклята… Беги скорей! Сейчас выйдет кто-нибудь.

Ночь была черная, кое-где на небе светились звезды. Глаза Могусюма, привыкшие в амбаре к темноте, разобрали крыши домов. У сарая темнел силуэт настороженного, поднявшего голову коня.

— А ты здесь останешься? А-а!.. — в ужасе воскликнул Могусюм, хватая ее за руки и прижимая их к своей груди.

И вдруг она вырвалась и исчезла. На миг Могусюмка задумался. Конь стоял перед ним. Он не был трусом, но понимал, что один ничего не сделает. Нужны товарищи. А Зейнап исчезла. Ее нет. Где она?

Вдруг конь заржал и нетерпеливо ударил копытом, а где-то в стороне в темноте кто-то, видимо, спросонья стал лениво приотворять скрипящую дверь, кто-то кашлянул… Могусюм шагнул вперед, тронул ладонью шерсть на шее своего жеребца. Он быстро вскочил на него, тронул коня ногами, натянул поводья, разогнал его по двору, перескочил бревенчатый заплот и помчался вскачь по спящей улице.

Утром все обнаружилось. Темирбулатов был в бешенстве.

— Кто убил?! — дико кричал он, стоя посреди двора. — Чем? Кто?!

— Это она, она! — вопила Гюльнара, показывая на Зейнап. — Я видела, она выходила ночью, но не знала зачем…

Темирбулатов пришел к молодой жене. Она не сумела солгать…

— Я! — дико вскрикнула Зейнап, подымая руки в отчаянии.

— Ты?

— Да, убей меня!.. Убей свою жену! Я твоя жена, но я его освободила…

— Ах, это ты!.. — тихо сказал Султан и улыбнулся.

У него был такой вид, словно он обрадовался, что, наконец, открыл долго мучившую его тайну.

Гюльнара кричала на весь двор, что Зейнап подлая: обманула мужа с разбойником.

— Из одного гнезда с ним!

Султан снял кушак, связал Зейнап руки и волоком утащил в тот амбар, из которого убежал Могусюмка.

Обе старшие жены Султана хохотали.

— Вот так любимая жена!.. — кричали они.

— Я все узнаю! — бормотал потрясенный Султан.

Он запер амбар, разогнал толпу любопытных и отругал старших жен. Потом пошел к Ивану Иванычу, который еще спал и ничего не ведал о страшном происшествии. Исправник на этот раз вспылил.

— Как это бежал? Ты что, Султан, дурака из меня строишь?

«Это все вранье, — решил он. — Быть не может, чтобы женщина освободила Могусюма у такого волка, как Султан! Это все подстроено. Как будто поймал, обелил себя…»

— Да ты врешь, мерзавец! — вдруг закричал он. — Ты сам помог бежать ему! А где Рахим?