Николай Воронов – Гудки паровозов (страница 9)

От обиды Петр скомкал листок с каракулями Григория Игнатьевича. «Обуза. Свой — не казенный. Родные места. А здесь что? Чужая земля? Та же Россия».

Петр ударил рукой в середину оконных створок. Они со звоном распахнулись. Тяжелая капля дождя врезалась в подбородок. На город наваливались тучи. Грязным пухом провисала под ними дымка, садясь на клинья крыш.

Петр вспомнил, что Дарьины приглашали его погулять сегодняшним вечером вместе в парке. Надвигающееся ненастье грозило сорвать прогулку. Было тягостно собственное одиночество. Он разгладил слежавшиеся в чемодане костюм и плащ, оделся и выбежал навстречу мокрому ветру.

— А мы уже думали, вы не придете, — сказала Виктория.

Когда она цепляла на вешалку плащ Петра, он увидел, как сверкнула на шее женщины золотая цепочка и в разрезе короткого рукава показалось гладкое матовое плечо. Стало неловко, а она еле заметно улыбнулась, заметив его смущение, взяла под руку и повела в комнату. Свою завитую каштановую голову Виктория держала гордо и ступала торжественно и легко. Все в ней выдавало женщину, знающую, что она красива, изящна, умна.

Возле стола, на котором стояла ваза с яблоками, сидел конструктор Губанищев, седой, с лицом морковного цвета, и утюжил ладонью красный искрящийся серебряными прожилками галстук. На диване полулежали, склонившись над шахматной доской, Дарьин и какая-то девушка. Губанищев поздоровался с Петром, щелкнув каблуками сандалет, Дарьин — застенчивым прикосновением к запястью, а девушка сложила лодочкой руку и небрежно сунула ему в ладонь.

— Лида.

Она не встала, ни одним пальцем не пожала руку и лишь мельком взглянула на Петра.

«Гонору-то, гонору, — подумал он. — А ведь, наверно, уж замуж невтерпеж. И охотно выскочит за первого подвернувшегося парня. Ну да она просто набивает себе цену».

— Леонтий Никифорыч, — сказала Виктория, — займите, пожалуйста, юношу. Мне нужно отлучиться.

— С переполненным удовольствием! — опять щелкнул каблуками Губанищев и прибавил, обнимая Петра за плечи: — Хозяйка любит, когда гости осматривают ее аквариум и, конечно, восторгаются.

— Леонтий Никифорыч, не разоблачать, — погрозила лукаво Виктория.

Аквариум был вместительный, полузакрытый сверху листом стекла. Нити водорослей, утыканные пушистым ворсом, змеились со дна к поверхности воды и сплетались там в нежный и тонкий изумрудный островок. Меж водорослей скользили рыбки: то угольно-темные, в синих искрах, то с длинными, похожими на белые волоски передними плавниками, то полосатые, вращающие выпуклыми глазами, то лениво шевелящие прозрачным хвостом.

Губанищев стоял за спиной и говорил:

— Гляжу я на всяких этих херосов-канхито, гурами и прочих обитателей сего аквариума, и любопытная мыслишка ворочается под черепом. Жизнь-то, по сути дела, аквариум, а мы — его обитатели. Плаваешь от стены к стене, зарываешься в песочек, иногда всплывешь наверх хватнуть кислорода. Иногда найдется смельчак, выпрыгнет из аквариума, а тут его поджидает Виктория: «Ты куда?» — и раз его в воду: «Сиди, не рыпайся!»

— Что? Разгуляться негде?

— Я не Василий Буслаев. Дух мой скромен. Но все-таки и я испытываю стеснение. Стены жизни то и дело задеваю плечами.

— Я бы не сказал, что у вас косая сажень в плечах.

— Иносказание, инженерчик.

— Благодарю за разъяснение.

— И только?

— Да.

— Напрасно. Вы совсем недавно изучали диалектику и могли бы ткнуть носом в закон железной необходимости.

— Я сделал это про себя.

— Вы интеллигент, инженерик. Так вот. После того, как вы ткнули меня носом… Я отвечаю: можно, пользуясь авторитетом этого закона, убедить орла жить по-кротиному, а можно наоборот — крота по-орлиному.

— Серьезная мысль. Впрочем, не надо оправдывать слабости орла. Если он дал себя обвести, он стоит того. И к вопросу о стенах жизни. У жизни нет стен, как нет их у неба. Были бы стены, все заросло бы тиной, ряской. А то ведь жизнь изо дня в день в чем-то изменяется, в чем-то раздвигается. Определенные пределы у нее в тот или иной момент, конечно, есть. Но это же обусловливается историей. А история не машина без колес. Она не стоит в гараже, а движется и движется.

— Все правильно. Тем не менее не спешите торжествовать, будто разбили старика.

— Какой вы старик?

— Мне кажется, я живу уже тысячи лет. Опыт жизни. Я столько перевидел!.. Другие сто не видели столько. На самом деле: как будто живу тысячи лет. Кстати, инженер, вы когда-нибудь бывали в старинных дворцах?

— Не приходилось.

— Так вот. Умные старинные архитекторы делали внутренние стены домов из зеркала и как раз напротив окон, что производило даже в тесных комнатах иллюзию простора. Вы-то лишь начинаете жить, мало знаете и мало думали, и потому не всегда определите, где иллюзия простора, а где стена. Уверяю вас, инженер.

— Можно пример?

— Положим, послезавтра будет великолепный день, вы захотите за город, в лес, пособирать ягод, поваляться в траве. При всем желании вы не поедете туда. Понедельник. Нужно идти на работу. Стена? Стена. Захотите вы поцеловать проходящую мимо вас незнакомую девушку — и не решитесь. Общественная мораль запрещает. Стена.

— Вон что у вас стены. А мне представилось, вы широко берете. Решил было кое с чем согласиться. А вы с Эвереста да вниз без остановки. И, выходит, себя в болото посадили.

— Петя, — сказала, посмеявшись, Очен. — Губанищев не такой простак, как может показаться.

— Это вы — хитрая бестия, прекрасная Виктория!

— А как же иначе? Иначе туго придется.

— Губанищев, — раздался вдруг голос Лидии, — если бы того, что вы называете стенами, не было, то вы пришли бы сюда без вашего прекрасного габардинового макинтоша. Встретил бы вас какой-нибудь детина и пожелал снять.

Губанищев грустно сказал:

— В век батискафов и не погружаться на глубину. Удивлен.

Виктория закончила накрывать стол и капризно топнула ногой.

— Люди, по местам! Ужин подан.

Петр хотел сесть между Губанищевым и Дарьиным, но хозяйка взяла его за руку и посадила рядом с Лидией. Та стыдливо потупилась, уши и щеки зарозовели, а через мгновение сделались алыми-алыми. Петр тоже смутился. Виктория взлохматила своей маленькой ладошкой его волосы, как бы сказала: хорошо, что ты стесняешься, значит чиста душа. В этом жесте была недомолвка, какой-то игривый намек. Петр разволновался, и когда поднял рюмку, вермут начал переплескивать через край и капать на галстук.

— Ох, и неуклюжий вы, — укоризненно заметила Лидия, выдернула платок из-под ремешка часов и промокнула им галстук. На белоснежном шелке платка проступили фиолетовые пятна.

— Зачем испортили вещь? Вот ведь салфетки.

— Какая разница? — ответила недовольно девушка.

Наверно, оттого, что Петр был голоден, он быстро почувствовал опьянение и восторженно смотрел золотистыми продолговатыми глазами на присутствующих. «Прекрасный человек!» — думал он о каждом: о Дарьине, потому что он делал какой-то расчет на пачке «Казбека»; о Губанищеве, потому что он трогательно рассказывал о том, как воспитывал детей рано умершего брата; о Лидии, потому что она убеждала Петра, что работа учителя самая благородная и сложная; о Виктории, потому что она заботливо следила за ним. Та же Виктория заставила его танцевать с Лидией, и он, сначала робко и скованно, а потом свободно и уверенно кружился в вальсе, различая сливающиеся друг с другом вещи лишь по отдельным признакам: диван — по чешуйчатой ряби, проигрыватель — по красному глянцу, шифоньер — по зеркалу, в котором отражался зеленый абажур.

После вальса они сели на диван. Кудряшки на висках Лидии распушились, уголки воротничка загнулись к шее. Девушка глубоко дышала, под тонкой синей шерстью платья застенчиво круглились груди. Если поначалу он нашел ее суховатой и высокомерной, то теперь она казалась ему нежной и простой.

В полночь Лидия стала собираться домой. Петр беспокойно заходил по коридору, не смея навязываться к ней в провожатые. Но из комнаты выпорхнула Виктория и подала ему зонтик.

— Одевайтесь. Проводите Лиду.

Капли так гулко стучали по зонтику, что чудилось, будто они взрываются, ударяясь о туго натянутую ткань. Лидия поскользнулась и сказала:

— Товарищ провожатый, почему бы вам не взять меня под руку?

Пальцы Петра робко сжались на локте девушки, мягкий локон коснулся его щеки. И хотя черные пузыри вспухали на поверхности ручьев, и хотя холодно блестел булыжник мостовой, и угрюмым пятном проступала в распадке между тучами луна, на душе было светло и уютно. Хотелось так вот, молча, чувствуя плечом и пальцами тепло, исходящее от Лидии, идти всю ночь и глядеть на тучи, мокрые ясени, зябкие стены домов.

Когда они прошли по асфальту, красному от расплывшегося отражения витрины магазина, и, свернув за угол, остановились возле чугунных ворот четырехэтажной школы, Лидия сказала:

— Большое спасибо. Я — дома, — и открыла калитку.

— Так скоро уходите?

— Да, ухожу. Невелико удовольствие мокнуть под дождем.

— Знаете, мне как-то хорошо с вами…

— А мне как-то до этого мало дела.

Петр растерялся. В шутку или всерьез сказала девушка? А она повернулась, побежала, спрятав лицо от дождя, и скоро исчезла за углом школы. Не зная зачем, Петр прошел через калитку, поднялся на крыльцо, сел на каменный шар и до тех пор не уходил, пока не почувствовал, что насквозь промок.