Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 71)
Мы быстренько обогнули магазин.
На крыльце и на лавочке возле сидели почти все наши деревенские мужики. Был здесь и директор Звягин.
Увидев его, мы с Вовкой отступили за угол, но не ушли. Как уйдешь, если взрослые и те слушали деда Егорова.
А он-строго и гневно басил, повернувшись к директору Звягину:
— Грамотен ты, никто не скажет, грамотен. И воевал, видать, не худо. Но разума житейского не набрал. И ведешь себя, прости бог, не лучше той Фроськи, что языком своим как подолом вертит…
— Но п-паз-звольте! Я же объяснил еще в клубе, что вышло глупое совпадение! Сосед мне что-то смешное сказал. — Директор заерзал на лавочке, застучал по земле тростью и хотел было подняться.
Но дед Егоров приостановил его жестом.
— Погодь, погодь! Я постаре тебя. Да и все здесь, пожалуй, тоже… Не кипятись! Потому как мы из-за тебя, бросив дела, собрались. Это тебе не перед бабами и ребятишками фокусы выкидывать. Я сам три войны прошел.
— Знаю, — потупился директор.
«Ничего себе!» — переглянулись мы с Вовкой. Яков Иванович был для нас повелителем, и нам казалось, что и для всех так же.
— Я сам три войны прошел, — повторил дед Егоров. — Георгия имею. Саблю именную от командира красного отряда. А ты знаешь, что в германску я год в плену у немца провел?
Директор смотрел на него исподлобья.
— Дак чо я, подлец какой, сволочь, чтоб на меня задираться? — продолжал дед. — Жисть-то ишь как обернулась. После плена-то я и в гражданскую успел навоеваться, пользу принесть.
— Кто на вас задирается?! — снова чуть не вспылил директор.
— Ты кумекай, о ком говорю! — повысил голос дед Егоров. — Не обо мне речь, об Иване Елисеиче. Ты это дело оставь! Не дадим. Тебе, может, до него тянуться да тянуться. Переживи, сколько он!
— Между прочим, — повернулся к Якову Ивановичу счетовод Данила Ермолин — партиец. — На днях, когда был в райцентре, спрашивал про Анохина. Знали там его до войны. В Усть-Уре работал, у хантов. Сам попросился, где потрудней. До сих пор вспоминают добром. Как свой, говорят, хоть и родом из-под Новосибирска.
— Он и здесь, как свой, — вставил кто-то.
— Да что толковать! — от волнения Деев Митрий даже с крылечка поднялся. — Разве мы не видим, какой он! Ты, конечно, Яков Иванович, не подумай чего, не в укор тебе, но он понимает людей. И любит! А что до работы, так седни Кузьма Мартемьянович лучше не надо о нем сказал.
— Слышь, чо народ толкует о человеке! — поднял палец дед Егоров.
Яков Иванович сидел насупившись, курил папиросы «Казбек» одну за другой. Потом встал и, не сказав ни слова, пошел.
— Дак ты подумай, подумай, Яков, о чем тебе сказано! — крикнул вдогонку дед Егоров.
Мужики тяжело вздохнули. Осуждали директора.
Я проснулся рано-рано, соскочил с полатей и кинулся в горницу.
— Мама!
И замер.
Посередине горницы стоял Щука, не похожий на себя — сияющий, молодой. Был он в коричневом костюме, в белой рубашке, при галстуке. Красивый. Никогда б не подумал, что он может быть таким красивым и молодым. Это замызганный пиджак и плащ так старили его. Я залюбовался Щукой.
Но восторг тут же прошел. Почему он в нашей горнице? И почему улыбается мать? Что они тут?
— Мама!
Мать поднялась со стула, подошла ко мне.
— С праздником, сынок! Посмотри, какой нарядный у нас сегодня Иван Елисеич.
Я дернулся из-под ее руки.
— С каким еще праздником?
— Сегодня первое сентября, Леня! — улыбнулся мне Щука. — Разве забыл?
— Фи-и! — сделал я рожицу и отвернулся, хотя именно из-за этого проснулся так рано и заспешил в горницу к матери.
— Умывайся, сынок, собирайся, — заторопила она. — Через час надо идти.
Бывают же такие совпадения!
На линейке Яков Иванович объявил, что классным руководителем нашего шестого класса будет Иван Елисеевич Анохин…
Он вошел в класс торжественный и сияющий, каким был дома утром, шагнул к столу, положил журнал, просто сказал:
— Здравствуйте, друзья.
— Здра-а-а-сьте! — вразнобой ответили мы.
— Знакомиться, я думаю, нам ни к чему. Мое имя вам объявили, я тоже знаю вас всех. — Он внимательно осмотрел класс, пробежав глазами по лицам, и повторил: — Да, знаю всех.
Мы ждали, что будет дальше. Всегда таинственен первый урок.
А он отошел от стола, прислонился спиной к доске, помолчал.
— Я долго думал, как начать наш первый урок математики, — улыбнулся и чуть покраснел. — Отвык. Прошло много лет… И вот решил начать его от земли. Ибо любая наука: будь то история или астрономия, география или физика — идет от земли. От той земли, по которой мы ходим, которая нас кормит и поит. И каждая наука обогащает ее, эту землю. Но крепко ли мы любим нашу землю, нашу Родину? Всегда, ли мы понимаем, а для чего нам надо учиться? Для чего? — спросил неожиданно. — Скажи, Петя Деев.
Петька хлопнул крышкою парты, вскочил.
— Для того, чтобы грамотными стать, — выпалил он.
— А для чего надо грамотными стать, как думаешь, Люся Потапова?
— Для того, чтобы все знать, — взахлеб затараторила Люська. Уж эти девчонки! Хлебом не корми, лишь бы выпендриться. — Чтобы знать, что такое земля, что такое небо, отчего пароход сам собой, без весел идет, чтобы грома не бояться, как бабка Сарыгина, чтобы в бога не верить…
— А зачем нам надо все знать? Ответь на вопрос, Леня Медведев.
Меня вроде ошпарили кипятком: «Во дает, Щука проклятая! Не мог кого другого спросить». Но ничего не попишешь. Не дома, а в школе.
Я поднялся с прохладцей: что бы там ни было, а все-таки знай наших.
— Дак… — небрежно промолвил. — Люська уже сказала.
— Сказала, но не совсем правильно. Ты-то как думаешь?
— Н-не знаю, — пожал я плечами.
— А кто знает? Поднимите руку.
Никто не поднимал.
— Мы учимся для того, — начал проникновенно Щука, — чтобы на основе полученных знаний делать жизнь еще красивей и лучше. Если бы человек не стремился к лучшему, незачем было учиться. Можно было до сих пор жить в пещерах и добывать пищу каменным топором. Мы учимся для того, чтобы, получив знания, упорным трудом самим приумножать эти знания и дать возможность следующему поколению идти дальше в улучшении жизни. Вот в чем загадка. А посему я и говорю, — оживился он, — что каждая наука связана с землей. Вот математика. Кажется, сухая, отвлеченная дисциплина. Но не будь ее, люди бы не только не придумали пароходов и тракторов, они бы обыкновенного колоса не вырастили. Вы знаете, сколько дней зреет ржаной колос?
Никто не знал.
— А сколько в обыкновенном колосе зерен?
Это для нас тоже было загадкой, хоть мы не раз шелушили колосья, стараясь, чтобы с ладошки не сдуло ни одной зернинки.
— А сколько в вашем колхозе из одного центнера семян вырастает хлеба? А сколько его надо на год одному человеку? Одной семье? А всей деревне? А государству?
Мы таращили глаза на Анохина. О таких вещах с нами никто никогда речи не вел.
— Так вот, — Анохин подошел к столу. — Повторяю, что я долго думал, с чего начать первый урок, и решил начать от земли… Прошу вас встать и одеться. Сейчас мы пойдем в поле, учетчик колхоза нас ждет.
Мы вскочили и гурьбой помчались к двери. Кому охота корпеть в душном классе!
Вернулись в школу только к обеду, взбудораженные, чуть обалдевшие от впечатлений. Оказывается, рядом столько интересного, удивительного, а мы и не знали.