Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 58)
— Чо ты все носишься со своим Спартаком? — вдруг напускается на тетю Олю Мишанка. — Чо ты все стараешься для него? Кто он тебе, родня: сын, брат, да?
— Он человек, — отвечает тетя Оля.
— Ха, человек! Пьяница он и забулдыга, этот твой Спартак, а не человек. По-твоему, и бабка Шутежиха тоже человек, да?
— Ну чо ты равняешь, Минька? — как грудного младенца, успокаивает его тетя Оля. — Чо ты равняешь? Там от природы бабу ржа съела. А этому глянь в глаза: чистые они. И душа светлая. И стремится к добру. Кто виноват, что у него сызмальства так жизня сложилась. В скитаньях, в воровстве, в пьянках-гулянках? Но он все равно стремится к доброму и видит его. Как же тут не подсобить, не подтолкнуть человека к этому доброму?
— Ну ладно, ладно, ладно, — бурчит Мишанка. — Понесла, понесла опеть.
Где-то уже за полночь, когда на востоке начинают тускнеть звезды, из-за высокого мыса долетает тихий рокот. Рокот нарастает, нарастает, становится звучней, четче, и вот показывается одинокий катер. Его не видно, только заметны огни: желтые, красные, зеленые, синие. Они мерцают, переливаются, искрятся ярче, ближе и в грохоте и всплесках воды проносятся мимо нас.
— Во красотенка! — удивляется тетя Оля. — Кака красотенка-то, язви ее! Прямо чудо. А ходко-то как летят. Так бы и прыгнул вслед за ними… А ведь смешно сказать, ребятенчишки, всю жизнь на реке, всю жизнь на Кети, а кроме обласка, никогда ни на чем не плавала. Ни на каком даже махоньком катеришке…
Малое время молчит, потом с грустинкой сама себе:
— В свое время и сосна красна, время пройдет — краса спадет. Не заметишь, как промчится летишко, и зима придет, и матушка Кеть ледком приоденется. Тихо-тихо будет на ней и пусто. А? Коротко у нас все же летечко, как молодость человечья…
Глава вторая
Правда. Лето всегда пробегает как-то уж очень быстро. Вроде давно ли садили картошку, давно ли бегали смотреть на разлив Кети, давно ли собирали на гарях возле нефтебазы запашистую землянику и ели ее потом с холодным молоком, давно ли купались в Нечаевской протоке, изнывая от жары на раскаленном песке, а вот уж, глядь, — и за поскотиной осинки буреть начали, и пышная картофельная ботва почернела, одни будылья торчат, и утрами уже похрустывает под ботинками трава. Вроде вот оно, только сейчас было лето, и нет его. Пропорхнуло под окошком, будто пеночка-пересмешка, кувыркнулась, сверкнув зелеными крылышками, аленьким клювиком и солнечно-желтой грудкой, и — одна рябь в глазах, одни блестки слепящих красок, ничего не успел рассмотреть.
Зима — не то… Зима у нас поселяется спокойно, надолго и основательно. Она не слепит солнцем, не щеголяет, как модница, каждый день новыми нарядами, зато постоянно радует своей устойчивой, неизменной опрятностью, чистотой.
Рано начинает сыпать снег. Уже в ноябре. И сыплется-сыплется, будто из чьего-то щедрого лукошка, до самого апреля. Все засыпает он: и крыши домов, и огороды, и тротуары, и прясла, и поленницы дров. Все сравнивает в один цвет: не разберешь, где там была Шутежихина «постать», из-за которой она любого могла разнести вдребезги, где еще чьи-то владения; и даже сама бабка Шутежиха в спокойные и долгие зимние месяцы становится добрее и ласковей.
А снег летит, летит. Он насыпает прямо возле домов высокие суметы, целые горки, и с утра до вечера на этих горках барахтаются ребятишки. Оледеневшие, запорошенные, одни носы алеют.
Но особенно хороши морозные дни. Выйдешь на улицу, и дух захватывает: все неподвижно, прозрачно, будто хрустальное, и такая тишь, только слышен тонкий скрип снега под валенком.
В такие дни люблю я с Мишанкой возить воду.
В субботу мы прибегаем с ним с работы рано, еще засветло, и сразу же вытаскиваем из коридора санки с привязанной к ним деревянной бочкой-водовозкой. Она вся в ледяных потеках, в сосульках и кажется тяжелой и громоздкой, но везти ее легко — накатанные санки будто сами летят по снегу.
До колодца метров триста. Он у нас за амбулаторией и сельповским киоском, на площади, как раз напротив комсомольского общежития. Пока добежим туда, вволю набарахтаемся, накатаем друг друга, насмеемся. И откуда только игручее настроение приходит? Вроде как с неба сваливается.
Над невысоким в ледяной корке срубом два столбика. Между столбиками вал с гремучей цепью. Над валом палка-тормоз. Спихнешь бадью, чуть притормозишь палку — тух-тух-тух-тух! — замелькает, закружится вал. Потом — шлеп! — и все остановится. Это бадья стукнулась об воду.
Берешься за железные рукоятки и выкручиваешь ее. Потом обхватываешь двумя руками, тяжелую и студеную, и опрокидываешь над бочкой. Щелк-щелк! — пощелкивает на стенках бочки раскаленный на морозе ледок.
Возвращаемся медленно, осторожно, чтобы не опрокинуть. Дорога хоть и ровная и гладкая, но санки все равно качает, и вода из бочки выплескивается. Она падает свинцовыми шматками на обручи, веревки, и на них прямо на глазах вырастают сосульки. Остановившись, отломишь одну и хрустишь, как конфеткой-леденцом. До чего сладка!
А жарко, хоть пальто распахивай.
Первый рейс делаем к нашему подъезду. Берем ведра и начинаем таскать воду в дом.
Второй рейс — Мишанке.
В комнату влетаем в густых морозных клубах пара. Он валит из распахнутой двери, от нашей одежды, от студеной воды в ведрах.
— Ой, закуржавели-то! — встречает нас тетя Оля веселым криком. — Обледенели-то, бедненьки! — Она выскакивает из своего уголка, где вязала сеть, семенит к двери, захлопывает ее за нами, потом торопится к печке. — Давайте, давайте скорее кончайте со своей водой да разболакайтеся, отогревайтеся и пожалуйте-ка к столу. Пока суд да дело, я вам щец горяченьких счас поставлю. Это надо же, с работы прибежать и сразу по воду, когда перво-наперво об еде думать надо.
С морозцу, со студеного пылу хорошо в уютной горенке, аппетитны горячие щи!
Торопимся, хлебаем с Мишанкой, стараясь не отстать друг от друга. И обоим нам хорошо оттого, что мы вместе, оттого, что сидим за одним столом.
— Чудно на вас смотреть, — говорит тетя Оля, посмеиваясь, — ровно братья. Ишь, как льнете друг к другу. И никакой разницы в вас нету, несмотря что один работяга, второй интеллигентец, один неуч, второй грамотный. А?
Мишанка фыркает:
— Во. Понесла, понесла!
Он совсем не замечает в голосе матери шутки, хотя тетя Оля с этими «учеными-неучами» подтрунивает над нами при каждом удобном случае. А дело в том, что я в свое время закончил десятилетку, а потом заочно — экономический техникум, а Мишанка не осилил и девяти классов.
— Чего несешь-то? — продолжает Мишанка. — Работяга — не работяга. У каждого жизнь по-своему складывается. И учеба тоже. Одному она как по маслу, другому — ровно по наждаку. Чо попрекаешь?
— Прямо как по наждаку? — переспрашивает тетя Оля.
— Понятно. А чо же ишшо?
— Ой, Минька! — хлопает себя ладонью по бедру тетя Оля и качает головой. — Ой, уморисся с тобой! От научился человек рассуждать, а, Миколка! А ну-ка расскажи ему про наждак. Расскажи, расскажи, чтобы он не прикрывался разными рассужденьями.
— Может, не надо, тетя Оля? — улыбаюсь я.
— Нет, ты расскажи, расскажи, — настаивает тетя Оля и хитро поблескивает глазками. — Расскажи давай.
Мишанка смотрит на меня недоуменно.
И этот его диковатый взгляд сразу отбрасывает меня на несколько лет назад, совсем в другую обстановку.
— …Итак, значит, на прошлом уроке мы изучали сперматозоиды и яйцеклетки… — Это говорит наша школьная биологичка Анна Константиновна Белова, пожилая, степенная и добрая женщина: — Давайте повторим. Типсин! Идите к доске и расскажите, как происходит оплодотворения клетки у млекопитающих.
Мишанка делает вот такие же настороженные глаза, бледнеет в недоумении и не двигается с места.
— Тип-син! — повторяет по складам Анна Константиновна.
— Чо?
— Я вас прошу выйти к доске.
— А почо мне туда?
— Как это «почо»? Расскажите, как происходит процесс оплодотворения у млекопитающих.
В классе целомудренная тишина. И вдруг эту тишину молнией-бритвочкой распарывает тоненькое-тоненькое «Кх-и-и-и…»
Это Мишанка, уронив голову на парту и спрятав лицо, весь подрагивает от смеха. «Надо же!» Ему кажется, что старая учительница при всем классе, при девчонках разыгрывает над ним хитренькую шуточку. Да и как не покажется, если весь прошлый урок просидел и просмотрел в окно, считая, сколько штакетин в изгороди, а книжки не раскрывал уже добрых полгода. Еще в начальных классах было: как перевяжет их с осени ремешком, так и таскает через плечо до весны, не развязывая.
— Типсин, — жалобно говорит добрая Анна Константиновна. — Выйдите, деточка, из класса. И явитесь, пожалуйста, в школу с мамашей. Давайте, давайте, не задерживайте нас…
Мишанка добросовестно исполняет просьбу, приводит в школу тетю Олю, и ту приглашают на урок. Урок литературы.
— Типсин! — без обиняков, сразу вызывает Мишанку «русачка» Лидия Ивановна Прончатова, тоненькая, нервная девица. — Раскройте, Типсин, идейный замысел рассказа Тургенева «Хорь и Калиныч».
— Кольша! — ширяет меня Мишанка большим пальцем под бок. — Подсказывай! — и бодренько хлопает крышкой парты.
— Иван Сергеевич Тургенев, — одними губами шепчу я, — в своем рассказе «Хорь и Калиныч»…
— Иван Сергеевич Тургенев, — с пафосом начинает Мишанка, — в своем рассказе «Хорь и Калиныч»…