Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 57)

Но не о том сказ. Поручика этого прихлопнули вскоре. Однако с той поры я беляков возненавидела. Если ране просто озорство было, теперь друго началось. Уж как я обрадовалась, когда наши красны партизаны, силенки подкопив, с ними смертный бой повели.

Хотя победа-то, она, парнишшоночки, не сразу далась. Выпереть-то выперли, но те же тоже ушами не хлопали. Осели в Типсине, на родине моей, и начали отрядишки к себе стягивать.

И тут кто-то передал нам ихне намеренье, что, мол, как окрепнут, снова двинут на Белый Яр. А у нас силенок-то не ахти как. Чо делать! Думал-думал наш красный командир Гоша Копылов и придумал. Мне-то это, понятно, только после известно стало. Мол, чо мы будем сидеть и ждать, когда оне на нас нападут, надо сговариваться с Митрием Масловым и самим на их нападать сразу с двух сторон и в одно время. А Митрий Маслов — это командир другого отряда, что в деревне Бобровой, в шешнадцати верстах ниже Типсина, стоял.

Ага. Порешили, значит, так. А каким фертом пакет-от с планом Маслову по-быстрому доставить? Сухопутом не пройдешь, болота одне вокруг, есть гать, но она охранятся белыми, по реке ежли, опеть же Типсина не минуешь.

И тут возьми кто-то и подскажи: а вы, мол, Ольку пошлите. Сухопутом она, конешно, заплутается или сгинет, а уж на реке-то черт ей не брат, любого парня-бедолагу за пояс заткнет. Тятенька в слезы: мол, свихнет себе шею девка, едина дочь.

А я, как сказал мне Копылов Гоша об этом, аж загорелась вся. Ого! Уж где-то, а на Кети-то я любого вокруг носа обведу, не привыкать мне там от тятенькиного гнева и от поручиковой плетки скрываться. А тут ради об-чего дела тако важно порученье!

Ну, выбрали мне, значит, обласочек походче, снарядилась я — и айда.

Когда к Типсину-то подплывать стала, ноченька уже на Кеть опустилась. Ноченька-то ноченька, да лунна. Видать все за версту. А берега в том месте — и с одной стороны и с другой — высоки, голы, если глянуть на воду, кажду волнишку рассмотреть можно. К тому же Кеть совсем прямо узка, хоть и быстра.

Худо дело. Глянула я на небушко, думаю, может, тучка там кака есть, закроет луну, я в это время и проскочу мимо деревни. Но кака там тучка, даже облачка махонького нет, одне звезды, как волчьи глаза, зыркают и лунишка среди них здоровенная, жирна да гладка, как свинья в чистой луже.

Что делать? А, была не была! Думаю, ударю счас веселком попрытче, проскочу под тем берегом и никто не заметит. А если и заметит, то не успеет ничего сообразить. Так и сделала. Взмахнула рученьками и помчалась, только водичка за спиной взбурлила.

Мчусь и ничо не слышу, кроме этого бурленья, и ничо не вижу, кроме лунной дорожки на воде. И вдруг справа, из-под берега: «Стой, кто плывет?!» И тут же из-под другого берега: «Стой, кто плывет?!»

Ага, думаю, счас я вам остановлюсь: зубы стиснула, напряглась вся, и только руки с веселком мелькают. Вдруг слышу — хлоп! хлоп! — опеть — хлоп! хлоп! — вроде в хлопушку бумажну и по воде — жжук! жжук! — как жуки-плавунцы. А потом что-то по затылку — чирк! — будто плетью кто полоснул, и стихло все.

И вот тут-то, ребятенчишки, прямо чудо свершилось. Вроде кто на руки меня прямо с обласком как подхватит, как подбросит под небеса, и я ровно уже не руками, а крыльями — мах, мах!

Ничо понять не могу. То луна и звезды наверху были, то где-то глубоко-глубоко подо мной оказались, и река где-то в пропасти, широка-широка така и неоглядна, как океан. В голове звон, и все куда-то мчится, мчится назад, ровно на ветру. И дух захватыват.

Глядь: одна кака-то махонька звездочка оторвалась от бездны, полетела-полетела ко мне вверх и остановилась… И засверкала, и засверкала, только искры во все стороны. «Поймать, поймать ее надо! — кто-то будто говорит. — Поймать, а то утонет пакет!»

Я к ней. Она — юрк вперед и опеть сверкает. Я махаю-махаю руками, чтобы быстрей лететь, и все никак не могу ее поймать.

Уж и синеть все вокруг начало, сникать стала коротка летня ночь, и звездочка вроде потускнела, а я все гонюсь за ней…

Оказывается, то ребятенчишки бобровски костер на мысу палили, за конями приглядывая, и я на их огонек-звездочку и мчалась. Это я счас так своим умом думаю, потому что не помню, как до Боброва добралась. Говорят, утром видели, как издалека в обласке кто-то быстро-быстро плывет к берегу. Потом выронил весло и упал. И обласок завертело-закружило на омутах, понесло по теченью. Схватили масловски мужики лодку — и навстречу. Подплыли — я на дне обласка лежу, вся голова в крови и пакет в зубах стиснут.

Вот так я и летала…»

Тетя Оля приподнимает ушанку, откидывая второй рукой прядь белых-белых седых волос.

— Вот он, рубец-от, от моего лету. На всю жизнь метка осталась.

Мы с Мишанкой молчим. Молчит некоторое время и тетя Оля, задумчиво поглядывая на притихшую Кеть. Потом спрашивает:

— Ну, все понятно было в сказе-то?

— Как же… Конечно же, все, — отвечаю я.

— Ну и ладно тогда. И путем, значит, все, — говорит тетя Оля и поднимается. — Полежите тогда пока, ребятенчишки, отдохните, позагорайте на солнышке. Вечером снова бросим бредешок раз-другой… А я пойду, по веретям пройдусь от неча делать. Посмотрю, как там травка-муравка поспела.

Обувает чирки и шагает по песку к лугам, к тальниковому мелколесью. Долго-долго маячит фигура в пойменных кетских просторах.

Возвращается тетя Оля часа через два с большущей охапкой каких-то луговых цветов и трав. Охапка так и пышет дурманящим лесным духом.

— Ух ты, букет-то какой! — удивляюсь я.

— Ничо-ничо букетик, — смеется тетя Оля и осторожно кладет цветы на песок. — Проголодалась я, парни-пареньки. Давайте-ка за компанию доедим ушишку, а?

Мы подвигаемся к потухшему костерку, достаем ложки, хлеб. Хороша холодная ушишка на вольном воздухе! Потом тетя Оля идет к Кети, долго до блеска трет ведерко песком, а возвратившись, садится и начинает разбирать, раскладывать по отдельным кучкам принесенные с лугов цветы и травы.

— Ничо-ничо букетик, — повторяет она. — От таких-то букетиков скольким людям здоровье и радость возвращены. Это тебе не какие-то порошочки-таблетки — живое растение… Зима-то настанет, опеть из рыбачек в лекаря превращусь. А чо делать будет? Повязывай новые сетенки да настойки готовь…

Настойки готовить тетя Оля мастерица. Со всего поселка приходят к ней люди за лекарством. Даже местные врачи частенько посылают больных не в аптеку, а к ней. Раздает она свои снадобья с охотой и радостью, и всегда они помогают.

Лет пять назад, еще в школе, заболел у меня глаз. Что случилось, не знаю. Стал вдруг краснеть и как-то гаснуть. Закроешь другой, глянешь — весь белый свет будто во мраке. Что я только не делал, отчаялся уже совсем. А тетя Оля неделю покапала каких-то зеленых капель — и глаз вроде как и не болел.

— Тетя Оля, — спрашиваю я, — а тут от глаз есть трава?

— Не-е-ет, — улыбается тетя Оля. — От глаз еще не поспела. Тут от внутренних, — и не оставляя дела, начинает подробно пояснять: — Это вот донник желтый, от грудных болезней помогает. Ишь, каки махоньки цветочки кисточками. Заваришь из них чаек и попивай по ложечке каждый час… А вот эта пахуча травка с лиловыми цветочками — душица. Сделаешь из нее припарку — любу боль снимат. Ага. А та вот мать-и-мачеха. У ей листья шибко пользительны. И от кашля, и для аппетиту, и от желудка. А это пижма, или дика рябинка, тоже для желудка, разну живучу тварь выгонят изнутри и опять же при ревматизме хороша…

Я уже начинаю путаться во всех этих травках, а тетя Оля все говорит и говорит.

Разложив цветочки по сортам, по отдельным кучкам, она аккуратно заворачивает в тряпицу каждую и относит в обласок.

Возвратившись, спрашивает:

— Ну чо, ребятенчишки, отдохнули? Тогда поплыли, однако, ишшо каку-нибудь курейку найдем, побулькамся ишшо мало-мало-мало. А там и на ночь готовиться надо.

Весь остаток дня мы проводим в обласке и в воде. Заметив уютную заводь, закидываем в нее бредешок, прочесываем от начала до конца и плывем дальше.

Потом останавливаемся возле какого-то вдающегося глубоко в реку, высоченного и крутого, заросшего звенящим сосняком мыса и начинаем готовиться к ужину: чистим рыбу, натаскиваем большой ворох дров, устанавливаем рогульки под ведерко с ухой, заготавливаем тальниковых веток, чтобы мягко было сидеть, а если захочется, и полежать.

Всю ночь проводим у костра, не смыкая глаз. Не дают спать комары. Они тучами вьются вокруг и монотонно звенят, словно выпрашивают подачки. Чуть замешкаешься — раз! — и впился какой-нибудь. Чтобы комаришки не подлетали близко, то и дело бросаем в костер мокрую траву, от которой стелется густой ароматный дымок. Преодолевая дремоту, перебрасываемся словами, толкуем о всякой всячине. Больше о рыбалке. Посмеиваемся, как Мишанка ловил руками щуку.

Ночь тихая, безлунная и темная. Только возле костра кружок света. А чуть подальше — вроде плотная черная стена. И за этой стеной, где-то внизу побулькивает невидимая Кеть, а наверху, над головой, вполголоса что-то бормочет сосновый бор.

С вечера тетя Оля долго ходила по этому бору, не рвала никаких трав, не собирала цветов, так что-то приглядывалась, присматривалась и вот теперь ни с того ни с сего говорит:

— А хорошо бы в этом бору-то Спартаку делянку в лесничестве отвоевать. И сосняк добротный, звенит аж, и валить удобно, и скатывать к реке для сплаву — лучше не надо.