Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 55)
Чудно! Мы с Мишанкой на реке тоже вроде не новички, и в руках у нас тоже весла, которыми мы молотим не хуже заправского перевозчика, однако от наших усилий куда меньше проку, чем от тети Олиной «игры».
Завод далеко уже позади. Мимо проплывает баржевый причал лесозавода с высокими штабелями плах, с острыми стрелками кранов и лебедками, потом из тумана появляются и тянутся вдоль берега длиннющие плоты, кошели и запани с молевым лесом, темнеют ребристые болиндеры с опущенными в воду деревянными носами, потом снова высятся штабеля пиломатериалов, проплывает еще один лесозаводской причал с длинным и приземистым, как скотный двор, тарным складом, потом… крутой поворот — и наконец все обрывается.
Лесной работяга Тогул неожиданно и весь сразу остается за поворотом. И тут же Кеть свободно и вольно раздается вширь.
Откуда-то из-за мыска выпархивает ветерок. Туман быстро редеет и тает. По воде, сперва понемножку, едва заметно, а потом все обильней и безудержней, начинает растекаться малиновый сок зари.
Река вспыхивает, искрится ослепительно ярко.
В этой утренней яркости берега кажутся далекими-далекими и призрачными.
С одной стороны рдеют золотисто-дымчатые, отлогие пески с продолговатыми, барханно-ребристыми наплывами и косами, с бесчисленными заливами-отмелями, в которых копошатся крикливые кулики, белыми кочками на воде маячат неподвижные птицы мартыны; с другой — зеленеет, переливаясь, многоярусный прибрежный лес. У самого берега, опустив тонкие нити-ветки в воду, теснятся желтоватые бледнотелые тальники, за ними — сплошной стеной тучные, темнолистые ракиты, плакучие ивы и еще дальше тянутся ввысь изумрудно-зеленые островерхие осокори.
И как-то незаметно эти леса и пески меняются местами. То желтовато-дымчатые косы стригли реку справа, а вот они уже оказались по левую сторону, а напротив, вместо них — переливчатая зелень тальников, тополей и ракит.
Течет, струится, пожурчивая на перекатах, покручиваясь на бездонных омутах, убегает в далекую синеву река. И нет у нее края в этой синеве, как нет края у неба.
А над головою кружатся чайки. Они то медленно парят, распластав замершие крылья, то вдруг складывают их, камнем хлюпаются в воду, потом со свистом взмывают, снуют под облаками и кричат, кричат что-то пронзительно и непонятно.
От заревой яркости, от захватывающей дух речной бесконечности и береговой шири становится радостно до непонятной ликующей жути.
И тут я слышу рядом чей-то звонкий, страшно знакомый и совсем незнакомый голос. Взвивается над водой песня. Какой-то миг ничего не могу понять, но тут же удивленно затихаю: да ведь это же тетя Оля. Я замираю, лишь машинально махая веслом.
А песня звенит вольно и легко:
Мы с Мишанкой оборачиваемся, удивленно глядим на тетю Олю, но она, кажется, не видит нас. Поигрывает небрежно веселком, поблескивает маленькими синими глазками и смотрит куда-то мимо нас, распевая.
Ни слова не знакомы, ни мелодия. И тетя Оля какая-то не та: и радостная, и одновременно вроде грустная.
взлетают над рекой последние слова этой песни, такой же чудно-восторженной, как все вокруг, и еще долго звенят где-то в вышине, а может, просто в сознании.
— И-эхх! — во всю грудь выдыхает тетя Оля. — А ведь и впрямь бы полетела, дай мне господь бог крылья. А? — И надолго замолкает.
Мы с Мишанкой тоже молчим. Бывают такие минуты, когда ни о чем не хочется говорить, когда молчание дает душе в тысячу раз больше, чем самая многословная речь.
Поплескивает вода. Покрикивают чайки. Ликует безоблачное солнечное небо. Сыплет в глаза алмазами, слепит нещадно блистающая водная даль.
В одном месте плоская, прямая, как доска, коса уплыла по течению реки почти на километр и раздвоила Кеть, отмежевав от нее длинную заводь-курью. Вода в курье тихая, сонная, затянутая стрелолистом и лопухами белой лилии, — самое щучье место.
— Вот тут, ребятенчишки, и дадим первую тоню для началу, — распоряжается тетя Оля и выпрыгивает из об-ласка прямо в воду на отмель.
Мы с Мишанкой вытаскиваем обласок, выбрасываем из него снасть, начинаем переодеваться. Натягиваем легкие брюки и рубашки, чтобы быстрее стекала вода, обуваем мягкие тапочки, чтобы и дно ступней чувствовать и ногу не напороть об карч.
— Кто во глыбь-то пойдет? — живо спрашивает тетя Оля. — Ты или ты? — и сбрасывает фуфайчонку.
— Пусть Микола, — говорит Мишанка меланхолично, — он плавает лучше.
— Микола дак Микола. А ты тогда, как притоняться будем, помогай за тетиву тянуть. Понял? И кузов таскай… А счас разматывай давай бредень. Мотню, мотню распрямляй! Вот так.
Приготовления заканчиваются быстро и споро.
— Ну, ребятенчишки, с богом, — машет рукой тетя Оля.
Я беру в руки держак правого крыла, закидываю через плечо веревочный привод и шлепаю в курью, волоча за собой длинный, саженей в пятнадцать бредень. Бредень неподатливо ползет в воду, сухой и липкий, он цепляется за каждую травинку, за каждый лопушок. Но вот грузила один за другим булькают ко дну, увлекая за собой нижнюю тетиву, а вслед за ней и частую дель; становится легче.
Студеная вода стягивает ноги, лижет колючим языком бедра, живот и спину, поднимаясь все выше и выше. Перехватывает дыхание. С непривычки я вздрагиваю всем телом, медленно и боязливо продвигаюсь вперед.
— Ничо, ничо, Миколаша, счас приобыкнешь, — подбадривает меня. — Давай заводи, заводи быстрей. Держак-то низом, низом и вперед, как штык. Подсекай и ходом, ходом вперед. А ты, Минька, чо стоишь? Булькай давай у берега, пужай рыбешку из травы, пужай, пужай ее, матушку!
Согнувшись в три погибели, по колена в воде, она бороздит вторым держаком по дну, суетливо хлюпает чирком по лопушнику, загоняя рыбу в бредень, и то и дело стрель, стрель глазами то в поплава, то в меня, то в Миньку, то в то место, где во взбаламученной воде волочится за нами невидимая мотня.
Потихонечку бредем, бредем вдоль курьи, захватив ее чуть не до середины. Я с трудом продвигаюсь вперед, весь опутанный какими-то корневищами и по горло в воде, одна голова торчит, и, кроме упругой тяжести набухшего, сгребающего с курьи все водоросли бредня, ничего не чувствую, но тетя Оля вдруг вскрикивает:
— Есть! Есть, родненька! Давай, Миколаша, кругом-кругом и к берегу. Поторапливайся, поторапливайся, милок. На ложбину, на ложбину вон на ту держи, притоняться будем.
Я обгоняю тетю Олю, подаюсь к берегу, разворачиваюсь так, чтобы возле ложбинки бредень враз обнял берег обеими крыльями.
— Минька, дуй на середину! — командует тетя Оля. — Верхнюю тетиву над водой, нижнюю ко дну. Живчиком, живчиком!
Минька шлепает в воду, хватает веревки, и мы бегом, бегом, скоренько-скоренько выволакиваем бредень на берег.
Мотня еще в воде, но уже видно, как там трепещет рыбешка. Теперь она уже никуда не уйдет. Мы выдергиваем мотню и торопливо выбираем улов: несколько щук-травянок по полкилограмма, два полуязка, десятка полтора окуней и чебаков.
— А ничо, а ничо, ты мотри-ка! — радуется тетя Оля. — Ничо, ничо для первоначалу. — И тут же подстегивает: — Давай-давай, заходи снова. Следущу тоню давать будем, пока само время…
Зноби уже не чувствуется: тело привыкло к воде, да и летнее солнышко греет изрядно. И мы забредаем вновь и вновь.
В самом конце курьи, шагах в пятнадцати от берега, — широкая промоина. Это чувствуется сразу, с первого взгляда, потому что тут нет ни одного стебелька какой-нибудь травяной живности. Одна вода, и все.
Я осторожно обхожу промоину и тут чувствую, что меня начинает сильно дергать назад. Что такое? В бредне что-то упруго ворочается, как поросенок в мешке. Толчок, еще толчок! Мотню мотает из стороны в сторону. Скорей-скорей, загребая одной рукой, я рвусь к берегу.
— Тих-ха! — останавливает меня тетя Оля страшным шепотом и вся сжимается как-то. — Тих-ха! Матерая!
Задом-задом она отодвигается к берегу, отрезая со своей стороны щуке путь к бегству.
— В обход и легонько! В обход и легонько! — шепчет она, стиснув зубы. — Легонько, язва…
А когда мне до берега остается каких-нибудь пять-шесть метров, почти падает в воду и загребает, загребает руками нижнюю тетиву.
— Давай, давай, давай! — уже во весь голос кричит она. — Бегом, бегом, Колька, бегом! Держак ниже!
Я стреноженным конем прыгаю почти на месте, не в силах единым махом сорвать с места бредень. И тут на помощь бросается Мишанка. Но вместо того чтобы схватить держак и подсобить мне, он летит по привычке к середине невода, пытаясь поймать тетиву.
Это его шумное вторжение приводит в неистовство и до того уже растревоженную щуку. Если миг назад она, опутанная с боков и сзади, еще надеялась на выход спереди и потому не шибко билась, теперь, поняв, что ее окружили, выскакивает из мотни и начинает ошалело мотаться по отмели у нас на виду.
— Минька, уйди! Минька, уйди! — визжит тетя Оля. — Уйди, паразит такой! Исхлешшу!
Но где там! Минька балдеет от одного вида здоровенной, как бревно, щуки, не слышит тетю Олю и дрожащими руками ловит, ловит, будто зайчика, неподатливую тетиву. И вдруг, сбитый с ног мощным телом сбесившейся рыбины, смешно взмахивает руками и плюхается животом в воду, подминая под себя и тетиву и поплава. Щука, мгновенно развернувшись и стебанув по воде хвостом, как торпеда, юркает мимо него и скрывается в глубине.