Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 25)

— Сто-о-о-й! Сто-о-о-й! — изо всей мочи орет Леонид. — Стой, тебе говорят! — Все кнопки управления у Хахалинова на мостике.

Но куда там!

Из-за грохота Хахалинов ничего не слышит, а оглядываться на транспортер он не привык.

— Стой, паразит такой! Бесполезно.

Электромотор уже не визжит, а стонет. Вся ниша под скрубером, где стоит Леонид, завалена породой.

— Стой! — надрывается парень, отбегает по нише от скрубера, хватает некрупную гальку и изо всей силы швыряет в узкую спину Хахалинова. Тот вздрагивает и машинально нажимает сперва одну, потом другую кнопку. Скрубер постепенно перестает вращаться. Затихает транспортер. Хахалинов оборачивается к Леониду, подходит к перилам мостика.

— Сколько раз тебе говорить, — шипит, наклоняясь, — чтобы ты не швырялся камнями!

— А сколько раз тебе говорить, — дуя на окровавленный платок, которым обмотан палец, кричит Леонид снизу вверх, — чтобы ты за транспортером следил!

— А ты на кой хрен там стоишь?

Нет, это невыносимый человек, совершенно невыносимый! В обязанности Леонида вовсе не входит стоять возле транспортера и скидывать с него валуны. За транспортером должен следить оператор, недаром все управление у него под руками. Но вот Хахалинов так поставил себя, что парень даже не заметил, с каких пор его, Леонидово, постоянное рабочее место оказалось в нише под скрубером.

— Чего там у тебя? — нехотя спрашивает Хахалинов, морщась. — Опять валун прозевал?

— Прозевал! Еще неизвестно, кто прозевал. Спускайся давай, убирать надо.

— Уберешь и один, ничего не случится, — нагло хмыкает Хахалинов. — Ты небось помоложе меня.

Леонид закусывает губу, подбегает к транспортеру, не обращая внимания на разбитый, лопнувший в подушечке палец, на кровь, хватает лопату, начинает откидывать в сторону гальку.

Хахалинов вразвалочку спускается с мостика, спрыгивает в нишу, берется за валуны.

— Раззява, — бормочет. — С таким напарничком черта с два прогрессивку получишь.

Через несколько минут завал устранен. Хахалинов поднимается на мостик. Зовет Леонида.

— Постой за меня чуток. Жрать захотел.

Леонид поднимается. Берется за жесткий рычаг, включает синие кнопки.

Снова бойко бежит к отвалу узенькой дорожкой мокрой гальки транспортерная лента. Снова грохочет, ворочая валуны и гальку, громадный скрубер.

«Скорей бы конец смены!» — думает Леонид.

Конец смены радовал его не только потому, что на целые сутки избавлял от ненавистного Хахалинова, но и потому, что на приборе начиналось самое интересное. Останавливались все агрегаты. Подавалась команда на насосную станцию, что за отвалом, у горной речки, отключать воду.

В присутствии геолога Виноградова Каримова, которая работала теперь съемщицей, срывала со шлюза пломбу, откидывала металлические сетки, и все, даже бульдозерист Гавриков, даже машинист насосной станции Пашка Семенов, успевший прибежать к промприбору, склонялись над шлюзом, дно которого было покрыто сверкающим влагой золотом. У основания шлюза оно крупное, отборное, с горошину, с бобовое зерно, а то и с грецкий орех, дальше — мельче, мельче, мельче, и где-то к середине совсем уж крохотное, перемешанное с остатками шлихов.

— Посторонись, посторонись! — осаживал любопытных геолог Виноградов. — Не мешай человеку работать.

Съемка золота, особенно самого мелкого — процесс кропотливый и тонкий, каждый резиновый пласт нужно хорошо протрясти, ни одной крупинки не потерять и потому добытчики отходили в сторонку, давая возможность Каримовой одной колдовать над шлюзом. Впрочем, геолог Виноградов находился при ней неотлучно.

— Ишь, как сторожит, — хмыкает Хахалинов, расположившись на ворохе гальки.

— Не сторожу, а страхую, — поднимал голову Виноградов. — Так положено по инструкции.

— Ну да, по инструкции! — не унимался Хахалинов. — Просто боишься, чтобы она жменю в карман не засунула.

— Чудак, — смеется геолог. — Да зачем она ей?

— Сдаст и деньги получит, как старатели получают.

— Во-первых, у съемщиков золото не принимают. А во-вторых, экспертиза мгновенно установит, с какого участка оно взято и… — Геолог перекрещивал пальцы, показывая решетку.

Хахалинов морщился и чесался, будто под рубахой его донимала блоха.

Никто не уходил. Все ждали конца съемки.

— Ну, сколько? — спрашивали потом.

— Грамм четыреста будет, — отвечал геолог. — Та смена триста семьдесят пять намыла. Так что не отстаете.

Он пересыпал золото в специальную банку-сейф, опечатывал ее, ждал, когда Каримова оборудует шлюз для новой промывки, чтобы запломбировать сетку.

— Слышь, Виноградов, — поднимаясь с гальки и отряхивая на заднице штаны, бросал Хахалинов, — а почему, когда я работал на Бурхале, там у каждого шлюза солдат с винтовкой всю смену стоял, а у нас нет?

— Ты и без солдата сознательный, — отмахивался геолог, которому давно надоели одни и те же вопросы ехидного мужика.

— Хм, сознательный, — ворчал Хахалинов. — Просто денежки экономите, боитесь на кадрах перерасходовать. А кто отвечать будет, если меня галькой в спину убьют?

Но его уже никто не слушал. Все направлялись в поселок.

Леонид, рванув кверху рычаг, опускает заслонку, сдерживая пески; смотрит на часы. Двадцать четыре ноль-ноль, вершина суток, до утра еще долго-долго.

Хахалинов сидит на ящичке за его спиной, чавкая, уминает колбасу с хлебом. Гавриков, заглушив бульдозер, развел костерок прямо на песках, варит в банке из-под сгущенного молока чифир. Высыпал целую пачку чая, плеснул водицы, поставил на огонь и ждет, когда закипит.

Говорят, что чифир пьянит, хорошо действует против сонливости. Леонид с Василием однажды попробовали этой горькой, вяжущей рот дряни. Заварили в маленьком чайнике сразу две пачки и выпили по стакану. И опьянеть не опьянели и спали, как убитые.

— В него втянуться надо, ребятушки, — пояснил кто-то после из кадровых колымчан.

— Пусть в него дядя втягивается, — посмеялись друзья.

Гавриков без чифира не может: обожженная банка всегда при нем. Сейчас остудит ее, высосет до дна — глаза заблестят, движения станут резкими, нервными. Но он не успокоится. Еще плеснет водички и со спитого чая заварит «вторяк». Обедать начнет только после того, как и его выхлебает до капельки.

Леониду есть не хочется. Какая еда ночью, хоть и ночь эта белая, хоть он и не спит, а работает. «Пусть Хахалинов с Гавриковым наедаются, — думает. — По графику до обеденного перерыва еще два часа, но им невтерпеж. Здоровые. Часа в четыре утра еще разочек приложатся к своим сидоркам».

Он приподнимает заслонку, чтобы впустить в зев скрубера побольше песков. Но в этот миг раздается резкий, как щелчок бича, звук. Леонид вздрагивает. Кинув рычаг, рывком поворачивается к щитку, нажимает обе красные кнопки.

После грохота становится тихо-тихо. Только слышится нудный звон большущих желто-серых колымских комаров.

— Ты чего? — лениво рыгнув, спрашивает Хахалинов, будто не слышал.

— Опять! Опять, черт подери! — рычит Леонид и машет рукой в сторону транспортера.

— Лента лопнула, что ли?

— Да!

Леонид выхватывает из-под Хахалинова ящик с инструментом, слетает по крутой лесенке вниз и бежит к транспортеру.

Началось это несколько дней назад.

Крепко смонтированный, хорошо отрегулированный когда-то промприбор после месячной беспрерывной эксплуатации изрядно порасхлебался и стал все чаще ломаться. То сбитый валуном лоток от скрубера отлетит, то из прогнувшихся проушин ролики повыскальзывают и заклинят транспортерную ленту, то постоянно мокрые провода окислятся и отвалятся, то еще какая-нибудь беда.

Промприбор надо было срочно ставить на профилактику и ремонтировать комплексно, весь.

Но механику Шлыкову не до прибора. Больше в конторе да в мастерской, а то на открытом полигоне, где всего несколько бульдозеров и ему там, по существу, делать нечего. А Драч, которому Леонид не раз говорил, что надо остановить агрегат хотя бы на смену, только руками махал:

— Нет-нет-нет-нет! Ни в коем случае. План, план, план! На него надо жать.

И жали. Все смены работали по принципу: абы открутить свои двенадцать часов, а там хоть трава не расти. Сломается что-то — закрутят проволочкой, посадят на пару заклепок и дальше пошел.

— Ну вот, так я и знал! — чертыхнулся Леонид, подбежав к транспортеру.

Порванная во многих местах и заштопанная наживульку транспортерная лента задела обрехматившимся швом за острую рогулину с оборвавшимся роликом и треснула поперек.

— Снимай одну секцию с арматуры! — скомандовал Леонид оператору.

— Это зачем? — осклабился Хахалинов, испытывая.

— Затем, что ленту придется укоротить.