Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 24)
Каллистрата Аверьяныча опять понесло в философию, однако он вовремя спохватился.
— А ну-ка, Прокопий, — сказал бригадиру, — покажи мне, где вы песочки берете.
Брали их старатели в старом, полуотработанном карьере, из крутого обрыва, метрах в полутораста от речки. Под обрывом пылал большущий костер из валежника, в пяти шагах от него сверкала на солнце светлая лужа.
— Ну, архаровцы, ну, архаровцы! — вспылил Каллистрат Аверьяныч. — Да вы так и на хлеб не заработаете? Почему пески таскаете на речку, а не моете в луже?
— Так она же мелкая — сантиметров пять — десять.
— Сделайте углубление и подтаскайте воды из речки. Час-два затратите на воду, зато весь день можете мыть вчетвером без останову.
— А ведь правду дело говорит, — повеселел бригадир. — Ну спасибо, дедок. Черт знает, вроде все просто и очевидно, а вот не додумались сами.
— Опыт нужен, ребятушки, опыт. Кто хоть будете? Не сказали.
— Из Веселого мы. Рабочие автобазы.
— Оно и видно, что с автобазы. Хоть бы одного настоящего старателя с собой прихватили… Ну ладно. Если что невдомек будет, приходите в любое время. Моя фамилия Загайнов, здешний завхоз.
Перед самым полигоном Каллистрат Аверьяныч спохватился:
— Матушка моя, пресвятая богородица! Вот отчудил. Мне же сегодня на склад из Веселого оборудование должны привезти. Вот склеротик несчастный, вот склеротик! — И, не попрощавшись с Леонидом, затрусил по-стариковски по тропинке обратно в поселок.
У одного из промывочных приборов сидел Шлыков.
— Чего так долго? — спросил, не поворачивая головы. — Второй час… Опять очередной автобиографический очерк какого-нибудь горлохвата выслушивал?
Леонид ничего не ответил. Положив кабель на транспортерную ленту, пошел во времянку.
После «праздничной беседы» за шлыковским столом между ними до сих пор так и не установились прежние отношения.
А спустя два дня, в воскресенье, Леонид провожал в отпуск Терехина.
Отпуска на Колыме даются не ежегодно, а через тридцать месяцев, сразу, как шутят колымчане, за три зимы и три лета, притом отпуска эти — северные, не чета «материковским», в два раза длиннее последних, так что разлука предстояла довольно долгая.
— И куда вы только будете время девать? — не то позавидовал, не то пожалел Терехина Леонид, когда они, расположившись в просторной кабине вездехода, тронулись из Бокового в Веселый.
— Найду куда, — усмехнулся Терехин. — Поживу в Красноярске, съездим с Татьянкой (Леонид знал: так звали невесту Терехина) на Черное море, а потом… мне еще нужно за письменным столом посидеть капитально. Вот тут, — похлопал по чемодану, — кое-какие записи, наметки. Хочу замахнуться на большой производственный очерк, а может быть, на документальную повесть. Так что, со мной осторожней! — подтолкнул Леонида в плечо.
Был он сегодня непривычно весел и оживлен.
— Между прочим, вы мне ничего не заказали, — вдруг спохватился. — Что вам привезти, Леонид Григорьевич, с материка?
— Свежей картошки, — пошутил Леонид. — И еще малосольный огурчик. Страсть как соскучился. От сушенины всякой уже в горле першит.
— А чего, — вполне серьезно сказал Терехин, — привезу. Немного, конечно, но на добрый стол при встрече хватит вот так.
— Когда она еще будет, эта встреча!
— О, время — как ветер. Пролетит настолько быстро, что вы и не заметите, как минет отпущенный мне судьбой и начальством срок. Точно вам говорю.
— Дал-то бы бог, — вздохнул Леонид, уже сейчас, заранее чувствуя, как худо будет ему без Терехина…
В Веселом, когда они приехали на автовокзал и уточнили расписание, оказалось, что до отхода автобуса на Магадан остается более двух часов, и Терехин предложил Леониду погулять по поселку.
Леонид не был в Веселом с зимы и после своего захолустного Бокового снова с изумлением и неосознанной завистью к тем, кто живет в этом прекрасном поселке, глядел на многоэтажные каменные дома, на кинотеатр и Дворец культуры из стекла и бетона, на гладкие асфальтированные дороги, на ухоженные, начинающие бойко зеленеть палисадники и скверы.
— Нравится? — спросил Терехин, почувствовав состояние Леонида.
— Очень.
— Вот и хорошо. Не кому-нибудь, Леонид Григорьевич, нам с вами работать в этом поселке. Ведь Боковой через год-другой закрывается. Кончается там металл. Так что все впереди. Не переживайте. И гордитесь тем, что начинали не отсюда, а из глубинки. Точно. А теперь, если не против, заглянем в кафе.
Два часа пролетело, как коротенький миг. Леонид даже не успел сказать всего, что хотел, на прощание. И вот — автовокзал, автобус, не только заселенный, но, кажется, и обжитый шумными пассажирами.
Терехин через раскрытое окошко в последний раз протягивает Леониду руку.
— До свидания. До встречи. Мне и радостно и грустно. Все-таки жаль, что отпуск выпал на лето, что в этом году мне уже не подержать в руках чистого, только что промытого золота и не увидеть таинственной прелести колымских белых ночей…
Глава шестая
Белые колымские ночи. С чем сравнить их? Может, со «слепым» июньским дождем, когда косой ливень хлещет в лучах яркого солнца? Кажется, вот-вот громыхнет гром, вот-вот небо обложит тучами и наступит серая сутемень. Нет. И гром не гремит, и веселое солнце ни на минуту не прячется, и сверкающий радужный ливень не перестает, рождаемый как бы из самой безоблачной сини. Что-то необычайное, противоестественное чудится в этом. Так и в белых ночах.
После заката с непривычки ждешь темноты, ждешь, что сейчас земля начнет покрываться мглой, посереют деревья, стушуются контуры сопок и в небе высыпят звезды. Но темнота не приходит. Свет такой, хоть читай. Четко просматривается все окружающее до самого горизонта, до самых далеких горных вершин.
И знаешь, что ночь, и не верится. Кажется, это долгие вечерние сумерки, и потому все время ждешь. Ждешь чего-то привычного, закономерного и спохватываешься, когда на востоке вспыхивает заря и вершины сопок начинают сверкать начищенной медью.
Гудит, грохочет валунами и галькой промывочный прибор.
Журчит в шлюзе упругая водяная струя. И будто узкая проселочная дорога, если на нее в упор смотреть из окна автомобиля, бежит, бежит, бежит транспортерная лента.
Леонид давно привык к шуму прибора, к бегу транспортерной ленты, ему уже ничего не в диковинку. Прошло больше месяца, как закончился монтаж и началась промывка.
Леонид сейчас — электрослесарь прибора. Правда, он же и бригадир, в подчинении которого три человека, но это неофициально, это просто нагрузка по штату.
Да и что такое промывочный прибор? В первые дни монтажа он казался ему сложной, замысловатой машиной, а теперь… Леонид отрывает взгляд от транспортера, поднимает голову, оглядывает «вверенную ему технику».
Громадная, установленная горизонтально — чуть-чуть внаклон — железная бочка без дна и без крыши — скрубер, стенки которой сплошь в мелких отверстиях. Длинный, закрытый металлической сеткой и запломбированный шлюз, называемый по-простому корыто. Вот и все основные узлы. Бочка беспрерывно вертится от электрического привода, как бетономешалка. Загнанные в нее под напором воды пески перемешиваются, промываются. Крупные булыги и галька скатываются по стенкам скрубера к основанию и попадают на транспортер, с транспортера — в отвал, а мелочь через отверстия проваливается в шлюз.
В шлюзе через каждые полметра — деревянные перекладинки, уступчики, дно выложено рубчатыми кусками резины. Водяная струя гонит пески по дну — золото задерживается, оседает, шлихи смываются вон.
Конечно, и этой техникой надо уметь управлять, но не так уж все сложно. Сложнее другое. По какому-то нелепому стечению обстоятельств оператором в его бригаду попал Кузьма Феоктистыч Хахалинов, а бульдозеристом Степан Тимофеевич Гавриков. Гавриков — полбеды. Его обязанность гуртовать пески к промприбору, он почти не выходит из бульдозера, выполняет дело исправно и держится наособицу. А вот Кузьма Феоктистыч — беда. Он никак не может смириться, что Леонид главный, что у него выше разряд, хотя и знает, что он получает ставку младшего мастера. Огрызается, постоянно перечит, строит насмешки и вообще делает вид, что Леонид в бригаде обыкновенная пешка. Невозможно работать. Все время в напряжении, начеку. Ни поговорить в перекур, ни посмеяться, ни переброситься шуткой. Добро бы смены были как в зимнее время: открутил восьмерку и по домам, а то целых двенадцать часов. Двенадцать часов через сутки.
Леонид смотрит в сутулую спину Хахалинова, хмурится. Тот, как капитан судна, стоит на высоком мостике промприбора, длинным рычагом двигает металлическую заслонку, регулируя подачу в скрубер песков. Даже не оглянется, не посмотрит, что делается сзади него.
Большущий, пуда в два, валунище, прогромыхав по железному скруберу, плюхается с полуметровой высоты в лоток транспортера и заклинивает его. Визжит от перегрузки электромотор, дрожит транспортерная лента, не в силах протащить валун через лоток.
Леонид пытается подхватить его и сбросить на землю, протягивает руку, но в это время из скрубера выскальзывает еще один. Леонид не успевает отдернуть руку. Он зажимает расплющенный палец, старается левой рукой достать из кармана платок, а из скрубера сыплется, сыплется на заклиненный транспортер галька. Вот она переполнила лоток, вот уже двумя горками вздымается по бокам транспортерной арматуры.