Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 22)
— Знаете что? — Лицо Шлыкова пошло пятнами. — Мы вам в шахматы играть не мешаем? Нет. И вы нам, пожалуйста, не мешайте. — И будто ничего не случилось, снова продолжил свое, уже шепотом, положив ладонь Леониду на колено: — Я понимаю. Все мы выпиваем. Но надо знать, где и с кем. Вот здесь, например, в узком кругу, почему не выпить? В любое время. А они же все бывшие зэки, бывшая уголовщина, они специально липнут к вам, дуракам, чтобы какую-то выгоду получить.
— Выгоду? Какую выгоду? Подождите! О Гуринадзе ничего сказать не могу, но что касается Федотова… Это же замечательный человек! Понимаете? Замечательный! И никакой он не уголовник. У него такая судьба!
— Наслушался! — с ухмылкой покачал головой Шлыков. — Эх, Леонид! Да пойми ты, бедовая твоя голова, что ко всему прочему они еще и артисты. Напридумывают себе таких биографий, что слеза прошибает. А на самом деле все это брехня. Понимаешь, брехня!
— Да как…
— Подожди! — снова перебил Шлыков, наклоняясь к самому лицу Леонида. Глаза его сделались бесцветными, водянистыми. — Я тебя хорошо изучил. Ты честный парень, преданный друг и потому сейчас защищаешь не только себя, точнее, не столько себя, сколько Земина. Так мой тебе совет: не делай впредь этого никогда. Я вижу людей насквозь. И скажу прямо: Земин тебе не чета. Он сам из этих, как их, блатных или заморенных, потому что не может без них.
— Да как вы смеете?! — вскочил Леонид. — Как вы смеете?!
Ему захотелось плюнуть Шлыкову в лицо за его мерзкую болтовню.
Не соображая толком, что делает, он кинулся к двери.
Уже у калитки почувствовал, как чья-то тяжелая теплая рука опустилась ему на плечо, удерживая. Оглянулся — Терехин. В темных внимательных глазах — недоумение.
— Ну зачем вы так, Леонид Григорьевич?
— А зачем он — так?
— Но вы отвечаете не за шлыковские поступки, за свои. И должны стараться быть выше эмоций.
— Но он неправ!
— Я тоже знаю, что он неправ. Однако вашим методом никогда правоты не докажешь. И потом… Вы обиделись на Шлыкова, а своим уходом оскорбили всю компанию. Никто, кроме него, для этого повода вам не давал. Нельзя так. Вам необходимо вернуться, Леонид Григорьевич, честное слово.
— Не смогу.
— Надо смочь. Если вы сейчас не находите сил справиться с внутренней бурей, то как же поведете себя в более критическом случае?
Леонид не знал, что делать. Он уже стал остывать и понимал, что вышло нехорошо, очень нехорошо. Пусть Шлыков пьян, но он-то трезвый.
— Идемте, идемте, — потянул его Терехин. — На бестактность надо отвечать тактом. В этом сила.
Когда они вернулись в дом, все сделали вид, будто ничего не произошло. А Шлыков, глянув сперва на Леонида, потом на Терехина, молча налил полный стакан вина и залпом выпил.
…Расходились по домам засветло, и Терехин предложил Леониду прогуляться в весенние сопки. Леонид согласился. Пробродили по распадкам и по зазеленевшим кое-где сухим склонам до тех пор, пока над горами не повисла луна. Почти не разговаривали. Лишь перед тем как спуститься в поселок, Терехин вздохнул:
— Красотища вокруг! И все-таки, если бы знали, Леонид Григорьевич, как хочется на материк, в Красноярск. Скорей бы проходил этот месяц и — в путь… А вы держитесь, — тронул Леонида за локоть. — Я понял, что вы очень болезненно воспринимаете несправедливые упреки по отношению к вам. Наплюйте на болтовню. Все это не стоит выеденного яйца. Главное, чтобы вы сами чувствовали себя чистым перед своей собственной совестью…
Именно перед своей собственной совестью и чувствовал сейчас себя Леонид не ахти как спокойно. Какой черт его попер к Шлыкову? Ведь этим шагом он предал Федотова, предал Ваську, мужиков подвел, самолюб и зазнайка несчастный. Как сейчас Ваське в глаза смотреть?
Васька лежал на кровати под простыней, дремал. Приподнял взлохмаченную голову, спросил полусонно:
— Ты?
— Я.
— Где был?
— А что?
— Да так. Потеряли тебя. Ждали, ждали — не дождались. Да и хорошо, что не дождались. И так все были косые, добавили бы — свалились совсем.
И — все. Ни вопросов больше никаких, ни упреков.
Теперь думай, товарищ Курыгин, размышляй о своем поведении, о том, кто же все-таки больше прав, а кто больше повинен.
Разделся. Лег на кровать, закутавшись в простыню. Но не лежалось. Сел, свесив ноги на пол, потянулся к тумбочке, вытряхнул из пачки сигарету, закурил…
— Лень! Не в службу, а в дружбу, — пробормотал Васька. — Встань, задерни шторину. Бьет луна в лицо, никак уснуть не могу. А спать надо. Завтра нам с тобой до восхода на полигон.
Ожил, зашевелился после праздника боковской полигон.
С утра до вечера у шахтных отвалов урчали бульдозеры, как картофельную кожуру, сдирая с земли полуоттаявший дерн и разравнивая площадки. Ухали взрывы. То рабочие с помощью аммонита рвали мерзлую землю, рыли неглубокие наклонные котлованы-канавы для стока воды. На площадках монтировались промывочные приборы, к основанию канав подводились длинные железные шлюзы. На ручьях и мелких горных речушках вблизи отвалов делались запруды, по берегам их сколачивались времянки под насосные станции.
У крестьян бытует пословица: «Лето — запасиха, зима — подбериха». У золотодобытчиков — наоборот. У них — зима запасиха, лето — подбериха. Все, что с большим трудом за длинные зимние месяцы добыто из шахт и вынуто на поверхность, в короткую теплую пору должно быть перелопачено, промыто, просеяно, чтобы не было задержки, чтобы в следующем году промыслы могли продвигаться дальше.
Леонид с Василием каждый день теперь вставали на солнцевосходе. В семь утра они были уже на полигоне.
В бригаду монтажников входило, кроме руководства, обслуживающего персонала и подсобных рабочих, двадцать пять человек, и всем хватало работы, потому что монтировалось одновременно три прибора.
У каждого были свои обязанности: Василий Земин с Федотовым устанавливали шлюзы, Макаров с тремя помощниками занимался скруберами, Леонид Курыгин с Пашкой Семеновым отвечали за электрооборудование.
В работе Леонид опять и опять ловил себя на том, что в электротехнике разбирается во много раз хуже Пашки, и сердился на преподавателей техникума, которые не требовали со студентов знаний как следует.
Но Пашка Семенов был деликатным парнем и указывал на оплошности Леонида незаметно и необидно.
Однажды при проводке электричества к одному из приборов не хватило кабеля, и Шлыков послал Леонида в поселок, на склад. Склад оказался закрытым, и парень пошел к завхозу домой.
Каллистрат Аверьяныч Загайнов лежал на топчане, читал.
В маленькой его комнатушке — несусветная грязь. Гул — как в набирающем высоту самолете. То о засиженные стекла окна бьются в исступлении мухи, пытаясь прорваться на волю. Мух не менее сотни, а то и две, они сильно застят свет и потому после уличной яркости в комнатушке как в погребе.
На большом фанерном ящике из-под печенья «Чайное», приспособленном вместо стола, — пустые консервные банки, кастрюлька с остатками каши, полбуханки зачерствевшего хлеба с обглоданными корками и… цветастая, в яркой суперобложке «Книга о вкусной и здоровой пище».
Между прочим, книги у Загайнова и на подоконнике, и на табуретке, и на полу, и в изголовьях топчана несколько штук.
Услышав шаги Леонида — дверь была не закрыта, — Каллистрат Аверьяныч оторвался от чтения, заложив между страницами указательный палец, проворно соскочил с лежанки.
— О, молодой человек! Какими судьбами?
— Шлыков послал. Метров двадцать трехжильного кабеля надо.
— А… Сейчас, сейчас! — Каллистрат Аверьяныч, не глядя, попал ногами в стоптанные башмаки. — Сейчас получите все, что надо. А я, знаете, решил после обеда с полчасика почитать. Такая книга попалась! Вы только послушайте название. — Старичок с треском пролистнул несколько страниц старой, с самодельными, подклеенными корками книги, отвел ее от глаз на полметра. — Вы только послушайте… «Странствия Фернана Мендеса Пинто, где сообщается о многих и многодивных вещах, которые ему довелось увидеть и услышать в королевствах Китайском, Татарии, Сорнау, оно же в просторечии Сиам, в Каламиньяне, Пегу, Мартаване и во многих других королевствах и княжествах Востока, о которых в наших западных странах весьма мало или совсем ничего не известно, и повествуется так же о многих приключениях, случившихся как с ним, так и с другими многими лицами. А к концу настоящих странствий прилагается краткое описание жизни и смерти святого отца магистра Франциска Ксаверия, несравненного светоча и гордости тех восточных краев и главного ректора в них коллегий ордена Иисуса, написанное тем же Фернаном Мендесом Пинто. Посвящается его королевскому католическому величеству, государю Филиппу, Третьему сего имени». О! — Каллистрат Аверьяныч поднял вверх указательный палец, поглядел на Леонида детски чистыми, поблескивающими глазами. — Во как писали в старые времена! Пока доберешься до сути, вспотеешь семь раз. А есть суть. Е-е-е-сть!
— Я читал, — сказал Леонид.
В Боковом не было своей библиотеки, литературу сюда привозила почтальонша Виноградова из Веселого один раз в полтора-два месяца и потому редко какая книга уходила обратно прежде того, как ее не зачитывали до дыр боковчане.
— Да? — Каллистрат Аверьяныч сел на топчан, готовясь к приятной беседе, однако спохватился, вскочил. — Ах, простите! Вы же по делу, по делу. Вас же ждут на полигоне. Идемте!