Николай Власов – Бисмарк (страница 67)
Канцлер не переоценивал значение этого соглашения и не особо поддерживал его; на полях донесения посла в Петербурге принца Генриха VII Ройсса цу Кёстрица о готовности русских послать войска на помощь немцам он написал: «Свои надежнее»[616]. К тому же конвенция содержала примечательную оговорку о том, что она вступит в силу только в том случае, если к ней присоединится Австро-Венгрия, чего в реальности не произошло.
Теперь усилия Бисмарка были направлены на обеспечение австро-российского согласия. 6 июня 1873 года в Шёнбрунне Франц Иосиф и Александр II подписали достаточно абстрактное и расплывчатое соглашение об обеспечении европейского мира, предусматривавшее взаимные консультации монархов. 22 октября Вильгельм I присоединился к этому договору, который традиционно называют Союзом трех императоров. Этот союз стал первым серьезным шагом по обеспечению безопасности Германской империи. Он достаточно надежно гарантировал новую империю против любой попытки изолировать ее, демонстрировал солидарность трех великих монархий и укреплял изоляцию Франции. Свободная форма соглашения заключала в себе еще и то преимущество, что не связывала руки его участникам и не давала повода для споров о главенствующей роли одной из держав.
Вторым направлением деятельности Бисмарка на международной арене стало жесткое давление на Францию, «Железный канцлер» действительно верил в угрозу французского реванша, однако в то же время активно использовал этот жупел для решения внешне- и внутриполитических задач. «У нас не остается никаких сомнений в том, что любое правительство, к какой партии оно бы ни относилось, будет считать реванш своей главной задачей, — писал он в начале 1873 года. — Речь может идти лишь о том, какое время понадобится французам, дабы реорганизовать свою армию или свои союзы настолько, чтобы поверить, что пришло время возобновить борьбу. Как только этот момент настанет, любое французское правительство будет вынуждено объявить нам войну»[617]. Во внутренней политике образ непримиримого врага активно использовался для консолидации общества и шельмования оппозиции, которую обвиняли в пособничестве французам. Альянс внутренних и внешних «врагов империи» постоянно фигурировал на страницах верной правительству прессы. Так было, к примеру, во время дебатов вокруг упомянутого выше военного законопроекта.
Во внешней политике основная задача заключалась в том, чтобы не допустить усиления Франции и в первую очередь реставрации в ней монархии. Республика, считал Бисмарк, не сможет найти себе союзников в Европе и останется в изоляции, а изнутри ее будут пожирать межпартийные конфликты. «Наша потребность заключается в том, чтобы Франция оставила нас в покое, и мы должны не допустить того, чтобы французы, если они не захотят сохранить мир с нами, нашли себе союзников. Пока таковых нет, французы нам не опасны. […] Французской республике будет очень тяжело найти монархического союзника против нас», — писал Бисмарк послу в Париже в конце 1872 года[618]. «Республика и внутренние неурядицы — лучшая гарантия мира», — напутствовал «железный канцлер» чуть позднее его преемника[619].
Французская республика удивительно быстро восстанавливалась после поражения, выплачивая гигантскую контрибуцию с опережением сроков. Уже в 1873 году с ее территории пришлось вывести германские оккупационные войска. Это беспокоило «железного канцлера», который счел необходимым использовать в качестве самого грубого рычага давления угрозу новой войны. Еще летом 1871 года он писал германскому поверенному в делах в Париже графу Альфреду фон Вальдерзее[620]: «Французы не должны заблуждаться относительно того, что война во втором своем издании будет вестись безжалостнее, чем в первом»[621]. После избрания французским президентом в 1873 году известного монархиста маршала Патриса де Мак-Магона угрозы возобновились. В октябре германский посол по настоянию канцлера встретился с министром иностранных дел Франции герцогом Альбером де Брольи и заявил, что Германия сможет жить в мире лишь с такой Францией, которая признает современную политическую обстановку как данность, не подлежащую ревизии: «Ситуация напоминает в действительности больше перемирие, по отношению к которому Франция считает себя вправе разорвать его в первый удобный момент». Бисмарк сделал на полях донесения посла напротив этих слов пометку «Правильно»[622]. На руку «железному канцлеру» играли выступления ряда французских епископов с антигерманскими заявлениями и реваншистская кампания во французской прессе, давшие ему желанный повод для давления на французские власти. 30 октября Бисмарк через посла в Париже графа Гарри фон Арнима объявил, что немецкое правительство не будет медлить с войной до наступления выгодного для врага момента и что единогласное мнение делового мира — война лучше, чем постоянная ее угроза[623]. Помимо всего прочего, обострение германо-французских отношений в эти месяцы активно использовалось в рамках предвыборной кампании в Рейхстаг — наглядный пример тесной связи внутренней и внешней политики «железного канцлера».
Задача ослабления Франции — в первую очередь путем дипломатического давления и изоляции — серьезно осложнялась тем, что все крупные европейские державы выступали за ее возвращение в систему баланса сил. Поэтому цель, которую ставил перед собой «железный канцлер», оказалась недостижимой. Другое дело, что она далеко выходила за рамки обеспечения национальной безопасности Германии и в большей степени способствовала усилению позиций страны на континенте. Понимал ли это сам Бисмарк? Очевидно, канцлер полагал, что действует в допустимых рамках. Его ошибку в этом вопросе наглядно продемонстрировало крупное внешнеполитическое поражение, которое он потерпел в 1875 году в ходе так называемой «военной тревоги».
В начале I875 года в Петербург с особой миссией был направлен прусский дипломат Йозеф Мария фон Радовиц — младший[624]. Формально он всего лишь временно замещал заболевшего германского посла. «Миссия Радовица» остается одним из самых загадочных эпизодов внешней политики Второго рейха, поскольку о ней сохранилось не так много документальных свидетельств. Существует предположение, что Радовиц предложил Горчакову далекоидущее соглашение, которое обеспечивало бы России свободу рук на Балканах, а Германии — на западных рубежах. Сам Бисмарк незадолго до этого сделал примерно такое же предложение российскому послу в Лондоне графу Петру Шувалову[625], известному своей прогерманской ориентацией: Германия готова «следовать русской политике на Востоке, если получит от России поддержку на Западе»[626]. Другая интерпретация подразумевает более скромные задачи — зондаж российской позиции и попытку получить со стороны России гарантии новой западной границы Германской империи. Это представляется более вероятным. Как бы то ни было, российское руководство, опасаясь утратить свободу маневра, отвергло подобные инициативы.
Девятого апреля во влиятельной консервативной газете
Одновременно из высших кругов Берлина начали поступать сигналы о том, что страна действительно всерьез рассматривает вопрос о начале превентивной войны. Особенно усердствовали в этом направлении военные, но и дипломаты тоже не отставали. 21 апреля вернувшийся из Петербурга Радовиц в беседе с французским послом доказывал правомочность превентивного удара по Франции. А глава прусского Генерального штаба Гельмут фон Мольтке заявил английскому послу лорду Расселу, что «желает войны не та держава, которая выступает, а та, которая своим образом действий заставляет других выступать», и, таким образом, немецкое нападение было бы вполне оправданным. 30 апреля, встретившись теперь уже с бельгийским послом бароном Жаном-Баптистом де Нотомбом, он вновь посетовал на скорость французских вооружений, которая «является неоспоримым свидетельством подготовки к войне. В таких обстоятельствах мы не можем ждать, пока Франция будет готова — наш долг заключается в том, чтобы опередить ее»[627].
Единственным, кто старался держаться в тени, был сам Бисмарк; это оставляло ему открытым путь для отступления в том случае, если события примут нежелательный оборот. До сегодняшнего дня среди историков нет единого мнения по поводу причин «военной тревоги» и намерений имперского канцлера. Как всегда, он не считал нужным посвящать в свои планы никого, даже ближайших соратников. Согласно одной точке зрения, Бисмарк всерьез планировал начать новую войну с Францией, наголову разгромить ее и лишить статуса великой державы. Другие исследователи, наоборот, полагают, что кризис спровоцировали влиятельные представители генералитета, а глава правительства имел к нему лишь косвенное отношение. Третья точка зрения исходит из того, что канцлер стремился провести нечто вроде «разведки боем», проверив, как другие державы Европы отнесутся к возможности новой войны с Францией и при удобном случае нанести последней серьезное дипломатическое поражение.