Николай Власов – Бисмарк (страница 57)
«Прости, я ужасно долго не писал тебе, — жаловался Бисмарк Иоганне три дня спустя. — Однако эти императорские роды были тяжелыми, а у королей появляются в такие моменты удивительные причуды, как у беременных женщин перед тем, как они производят на свет то, что все равно не смогут удержать в себе. Выступая в роли акушера, я многократно чувствовал потребность стать бомбой и взорваться, чтобы обрушить все здание. Необходимые дела мало утомляют меня, но ненужные злят»[529].
Тем временем война наконец вступила в свою финальную фазу. В конце декабря начался обстрел Парижа; большого ущерба французской столице он не нанес, однако ситуация с продовольствием в городе становилась критической. В декабре — январе оказались разгромлены несколько крупных французских группировок на Луаре и на севере страны; надежда на перелом в войне стремительно таяла. 23 января Фавр вступил с Бисмарком в переговоры по вопросу о перемирии. Естественно, что к этим переговорам привлекли и Мольтке, однако на вторых ролях — главным уполномоченным с немецкой стороны был назначен канцлер. 28 января Бисмарк и Фавр заключили франко-германское перемирие сроком на 21 день.
Одновременно Бисмарк одержал еще одну важную победу. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. Мольтке был глубоко оскорблен и угрожал подать в отставку, но ничего не сумел изменить. Канцлер смог отстоять приоритет политических соображений над военными.
После выборов в новый французский парламент в 20~х числах февраля начались переговоры об условиях предварительного мира. С французской стороны их вел ставший главой правительства Адольф Тьер. «Мой маленький друг Тьер, — писал Бисмарк Иоганне, — весьма умен и любезен, но плохой переговорщик. Мыслительная пена неудержимо хлещет из него, как из открытой бутылки, и истощает терпение, поскольку сквозь нее очень сложно добраться до чего-то такого, чем можно утолить жажду. При этом он храбрый маленький человек, светловолосый, достойный уважения, добрые старые французские манеры, и мне было непросто заставить себя быть с ним настолько жестким, как это требовалось»[530].
Прелиминарный мир был подписан 26 февраля: Германия получала Лотарингию, Эльзас и 5 миллиардов франков военной контрибуции, которые надлежало выплатить в трехлетний срок. По последнему вопросу Бисмарка консультировал Блейхрёдер, считавший, что такое финансовое кровопускание позволит надолго ослабить Париж. Французам удалось сохранить крепость Бельфор, однако пришлось согласиться на вступление в столицу немецких войск. Последние, однако, заняли лишь на пару дней небольшую часть города — по большому счету это была демонстрация, рассчитанная на то, чтобы сделать приятное прусскому королю.
Бисмарк также — последний раз в своей жизни — побывал на улицах Парижа, который еще совсем недавно предлагал превратить артиллерийским огнем в груду развалин. 6 марта он покинул Версаль и отправился в Германию, сделав остановку в Меце — французской крепости, теперь отходившей Германской империи. «Огромный, с коротким носом, большими мешками под смотревшими умным взглядом глазами, один из которых слезился», — описывали его очевидцы[531].
В 1871 году завершился важный период в судьбе и деятельности Бисмарка. Задача, которую впоследствии назовут делом его жизни, — решение Германского вопроса, — была выполнена. В истории Германии, да и всей Европы открылась новая глава. Можно спорить о том, в какой степени германское единство стало его детищем, однако заслуга «железного канцлера» в том, что оно было достигнуто, бесспорна. Еще большее влияние он оказал на то, как и в какой форме было выковано это единство. Именно 1871 год, венчавший целую эпоху в жизни Бисмарка, обеспечил ему место в истории. Он находился на пике своей карьеры и обладал огромным авторитетом во всей Европе. Однако о том, чтобы почивать на лаврах, речь не шла. «Железному канцлеру» предстояло еще много лет напряженной деятельности.
ДВЕ УСАДЬБЫ
Одержанные Бисмарком победы шли на пользу не только его авторитету, но и материальному положению. На полученную после Немецкой войны дотации он весной 1867 года приобрел имение Варцин в Восточной Померании. Оно располагалось в сельской глубинке, куда не доходила железнодорожная линия, а путь из прусской столицы занимал целый день. В непосредственной близости от Варцина раскинулось созвездие поместий семейства Путткамер, так что влияние Иоганны могло сыграть в выборе нового родового гнезда немалую роль.
Недостающие для покупки 22,5 тысячи талеров Бисмарку в виде беспроцентного займа ссудил Блейхрёдер. Площадь имения составляла 22 тысячи моргенов (около 6 тысяч гектаров), половина которых была занята лесом. Дом находился в запустении, и над его приведением в порядок пришлось немало поработать. В 1873 году к нему было пристроено новое крыло. Зато настоящим сокровищем был огромный парк. Если говорить об экономической составляющей, то имение находилось скорее в упадке и требовало вложений.
Однако главным для Бисмарка было не экономическое значение поместья. Варцин стал местом отдыха и уединения, той самой померанской деревенской идиллией, милой его сердцу с самого детства. Сюда он удалялся отдохнуть от политических битв и поправить свое здоровье; вплоть до конца 1870-х годов он проводил здесь по несколько месяцев в году. «Железный канцлер» заявлял, что, будь его воля, он вообще никогда не покидал бы Варцин. «Здесь много очень толстых буков, а также балки и пни, пустоши, заповедные чащи, ручьи, болота, пастбища, дроки, косули, глухари, непроходимые буковые и дубовые заросли и прочие вещи, доставляющие мне радость, когда я слушаю трио голубя, цапли и луня или выслушиваю жалобы арендаторов на бесчинства кабанов», — писал он с восторгом жене[532].
В дальнейшем Бисмарк докупил еще несколько окрестных владений, доведя общую площадь своего имения до 32 тысяч моргенов. Для этого ему пришлось продать Книпхоф своему племяннику Филиппу. В 1869 году был приобретен Зеелиц, в 1870-е годы — Хоров и Ной-Хоров. Александру фон Кейзерлингу, навестившему его вскоре после покупки Варцина, Бисмарк полушутя признался: каждый вечер у него появляется страстное желание аннексировать соседние имения[533]. Посетители, бывавшие в Варцине, отмечали, что внутреннее убранство усадьбы — как и весь образ жизни ее обитателей — выдержано в старом, простом померанском стиле. Мориц Буш, посетивший Варцин в 1877 году, вспоминал, что внутренности дома напоминают скорее дом зажиточного помещика, нежели замок титулованной особы[534]. Бисмарк ежедневно предпринимал долгие пешие и конные прогулки по своим владениям, охотился и наслаждался природой.
После победы над Францией в марте 1871 года Бисмарку был пожалован княжеский титул. Аристократический статус требовал соответствующего образа жизни, а значит и расходов. Вильгельм I прекрасно понимал это и в июне подарил своему канцлеру имение Фридрихсру к юго-востоку от Гамбурга. По площади оно не уступало Варцину: 27 тысяч моргенов земли, из которых 25 тысяч поросли лесом. Учитывая, что в том же году скончался отец Иоганны и чета Бисмарков получила в наследство Рейнфельд, «железный канцлер» вошел в число крупнейших землевладельцев Пруссии.
На территории Фридрихсру находилась значительная часть Саксонского леса — самого крупного из сохранившихся на севере Германии лесных массивов. Именно поэтому Бисмарка в конце жизни часто называли «старцем Саксонского леса». Канцлер питал особую страсть к лесам и даже отдельным деревьям. Сам он однажды назвал себя «сходящим с ума по деревьям»[535]. Он живо интересовался лесным хозяйством, приглашал в свои имения специалистов и проводил опыты по высаживанию на германской почве североамериканских пород хвойных. В Варцине по его заданию был разработан целый стратегический план лесопосадок, в том числе за счет сокращения пастбищных площадей; в результате к середине 1880-х годов лесной фонд здесь почти на две трети состоял из молодых деревьев[536]. Когда он занимается деревьями, заявлял канцлер, это очень идет на пользу его здоровью[537]. «Как он любил деревья! — вспоминала впоследствии подруга семьи Бисмарков. — Старые и могучие, каждое из которых он узнавал, и тысячи молоденьких, которые он сам приказал посадить и пестовать. […] Деревья часто утешали его в той скорби, виновниками которой становились люди»[538]. Его врач опасался показывать ему старый, поваленный ветром бук, опасаясь, что это слишком сильно повлияет на настроение его подопечного[539].
До конца 1870-х годов канцлер редко бывал во Фридрихсру, поскольку здесь для него не имелось подходящего жилища. Только в 1879 году было наконец приобретено трехэтажное здание бывшей гостиницы. Путем пристройки крыльев оно было превращено в усадебный дом. На дворец оно, мягко говоря, не тянуло, однако идею строительства нового здания Бисмарк отверг; по его мнению, оно продлилось бы слишком долго, а провести последние годы жизни рядом со стройплощадкой было не лучшей перспективой. В конечном счете здание оказалось вполне удобным, пусть и неказистым внешне. Самое главное его преимущество, с точки зрения Бисмарка, заключалось в том, что из окон были видны лесные просторы. Правда, дом пришлось обнести высокой оградой, призванной защитить покой канцлера от любопытных посетителей, которые в изобилии прибывали сюда из расположенного неподалеку Гамбурга.