Николай Власов – Бисмарк (страница 56)
В начале ноября французский политик Адольф Тьер прибыл в Версаль для переговоров о перемирии. Обе стороны признавали, что необходимо проведение выборов в Национальное собрание, которое могло придать легитимность дальнейшим действиям французского правительства, в том числе подписанию мирного договора. Разногласия касались конкретных условий. Немцы в обмен на перемирие и снабжение Парижа продовольствием требовали серьезных уступок, которые в случае возобновления боевых действий фактически делали бы невозможной дальнейшую оборону города. При этом Бисмарк был вынужден действовать с оглядкой на мнение военных, которые занимали жесткую позицию. В конечном счете переговоры окончились неудачей. В этой ситуации Бисмарк снова пустил в ход «бонапартистский» козырь. Неизвестно, насколько серьезно он рассматривал возможность реставрации Наполеона III, но с начала декабря переговоры с представителями свергнутой династии возобновились. В роли посредника выступал молодой бонапартист Клеман Дювернуа. Проблема, однако, заключалась в том, что Наполеон III и его супруга колебались в вопросе о том, на каких условиях и в каком виде может состояться их возвращение на трон. Им явно не хотелось выглядеть немецкими марионетками и начинать очередную главу своего правления с заключения позорного мира. Поэтому и здесь переговоры затягивались.
Скорейшее завершение войны было необходимо Бисмарку еще и потому, что с каждым месяцем вероятность дипломатического вмешательства других великих держав возрастала. В декабре он заявлял: «Я очень боюсь. Люди не знают, каково положение дел. Мы балансируем на кончике громоотвода; если мы потеряем равновесие, которого я добился с большим трудом, то окажемся внизу»[518].
Августовские успехи германских армий практически исключили любую возможность того, что Австро-Венгрия или Дания рискнут вступить в конфликт на стороне Франции. Однако в Вене не теряли надежды организовать альянс нейтральных держав и выступить в роли посредников. Большого энтузиазма эта идея в Лондоне и Петербурге не вызвала, однако уже в сентябре и князь Горчаков, и Александр II все чаще говорили о необходимости «умеренного» мира (без аннексий) и европейского конгресса для его заключения. Если в начале войны российские власти заняли весьма дружественную позицию и даже сосредоточили войска на австрийской границе, чтобы удержать Вену от вмешательства в происходящие события, то теперь из Петербурга исходили крайне опасные для Бисмарка идеи о сохранении границы по Майну и образовании на юге Германии самостоятельной конфедерации. В середине октября и британское правительство обратилось к Парижу и Берлину с призывом начать обсуждение вопроса о перемирии.
В этой ситуации канцлер решил разыграть имевшийся у него козырь, заявив, что стремление России к пересмотру унизительных условий Парижского мира 1856 года «не встретит с нашей стороны никаких возражений, а, напротив, поддержку перед остальными»[519]. Это в немалой степени способствовало появлению 31 октября «циркуляра Горчакова», которым Россия извещала весь мир об отказе от соглашений, ущемлявших ее суверенные права на Черном море. Так благодаря войне между Францией и Германией была решена главная задача российской дипломатии. Бисмарк, в свою очередь, считал, что русские приступили к действиям слишком рано. Согласно свидетельству кронпринца, канцлер, узнав о ноте Горчакова, воскликнул: «Эти тупицы начали на четыре недели раньше, чем следовало!»[520]
Великобритания, естественно, воспротивилась нарушению Парижского мира. Однако единственное, чего удалось добиться англичанам — согласия других стран на проведение специальной международной конференции по данному вопросу. Канцлер приложил большие усилия для того, чтобы успокоить Лондон и не дать конфликту разрастись. К концу ноября проблема оказалась улажена. Задача Бисмарка теперь заключалась в том, чтобы не позволить вопросу франко-германского мира оказаться на повестке дня конференции. Послу в Лондоне Бернсторфу он отдал категорическое указание немедленно покинуть мероприятие в случае, если стороны попытаются обсудить эту проблему[521]. Между тем, именно к такому решению стремились французы. В сентябре Тьер отправился в шестинедельное турне по столицам европейских государств. Он практически повсеместно встречал сочувствие, но реальной поддержки нигде не нашел.
Единственным направлением, на котором Бисмарк в течение осени смог добиться ощутимого успеха, стали переговоры с южногерманскими монархиями. Они начались еще в августе, после первых же побед союзных армий. Верный своему прежнему принципу, Бисмарк не оказывал сильного давления на своих партнеров, заявляя, что ждет их инициативы[522]. Проще всего обстояло дело с Баденом, который еще до войны подавал запрос на принятие в состав Северогерманского союза. В Гессене и Вюртемберге тоже достаточно быстро смирились с перспективой утраты независимости. Самым сложным партнером по переговорам являлась Бавария, власти которой еще совсем недавно претендовали на то, чтобы стать центром «третьей Германии». Король Людвиг II, поклонник творчества Вагнера и строитель романтических замков, откровенно не любил пруссаков. В этом с ним были солидарны большинство депутатов баварского Сословного собрания. После долгих и трудных переговоров Бисмарк согласился пойти на значительные уступки, сохранив за Баварией ряд особых прав в новой федерации. К примеру, в мирное время баварская армия оставалась под командованием своего короля, Бавария сохраняла собственное почтовое и телеграфное управление, а также право самостоятельно назначать ряд косвенных налогов. Не последним аргументом стала тайная субсидия, которая помогла Людвигу II выпутаться из финансовых трудностей и продолжить строительство любимых замков. Посредником в этом вопросе выступил, как и следовало ожидать, Блейхрёдер.
Ключевая стадия переговоров стартовала в конце октября в Версале на уровне глав правительств заинтересованных государств. «Завтра сюда прибудут южногерманские министры, чтобы обсудить новый тысячелетний рейх», — с иронией писал Бисмарк Иоганне 20 октября[523]. Несмотря на наличие предварительных договоренностей, ему пришлось пустить в ход все свое дипломатическое искусство, старательно изолируя министров друг от друга и «обрабатывая» их поодиночке. Канцлер сразу дал понять, что речь может идти только о присоединении к существующей структуре Северогерманского союза, а не о создании нового объединения с чистого листа. Представители южногерманских монархий пытались торговаться, что привело в бешенство прусского кронпринца, заявившего в середине ноября, что время реверансов прошло и пора силой заставить «южан» строить общий немецкий дом[524]. Бисмарку стоило некоторого труда отговорить наследника престола от этой безумной затеи.
Соглашения с Баденом и Гессеном были подписаны 15 ноября, однако самое сложное оставалось впереди. Бавария предложила проект дуалистической конфедерации, в которой она выступала бы в роли лидера на пространстве южнее Майна. Представители Вюртемберга в последний момент задержали подписание документа, ссылаясь на отсутствие полномочий. Тем не менее задержка оказалась недолгой. 23 ноября Бавария и Вюртемберг наконец согласились присоединиться к общегерманской федерации. Договоры вступали в силу 1 января после ратификации национальными парламентами; Северогерманский союз официально превращался в Германский. «Это большой успех! — писал жене один из сотрудников Бисмарка, дипломат Пауль фон Гацфельдт[525]. — Он [Бисмарк. —
Северогерманский рейхстаг не только ратифицировал соглашения, но и принял 9 декабря резолюцию с предложением Вильгельму I принять императорскую корону. Впрочем, Бисмарк хотел, чтобы инициатива в данном вопросе исходила не от парламентариев, а от других германских монархов. 3 декабря прусский король получил от Людвига II Баварского соответствующее письмо, текст которого составил Бисмарк. Единое германское государство готово было появиться на свет.
День провозглашения империи назначили на 18 января. Это имело глубокое символическое значение: ровно 170 годами ранее в Кёнигсберге бранденбургский курфюрст Фридрих III был коронован и провозглашен королем в Пруссии Фридрихом I. Церемонию решили провести в Версале. Правда, в первых числах января Бисмарку снова пришлось выдержать борьбу со своим монархом. Речь шла не в последнюю очередь об императорском титуле. Вильгельм I опасался, что дорогая его сердцу прусская монархия растворится в новом государстве, и настаивал на том, чтобы называться «императором Германии». Бисмарк резонно заявлял, что южнонемецкие государства никогда не согласятся с подобной формулировкой, подобающей скорее абсолютному властителю, и титул должен звучать как «германский император». Спор продолжался 17 января в течение трех часов и закончился победой канцлера, которому, как это уже бывало не раз, пришлось пустить в ход все возможные угрозы и увещевания.
Знаменитое полотно Антона фон Вернера, лично присутствовавшего в Версале в эти дни, запечатлело момент провозглашения империи: сверкающая огнями Большая зеркальная галерея Версальского дворца, множество мужчин в униформе, охваченных восторгом… Воспоминания современников рисуют более скромную картину. «Настроения для этого действия нет ни у кого, в первую очередь у главных действующих лиц», — писал Штош[527]. Зять прусского короля, великий герцог Фридрих I Баденский, играл на церемонии одну из главных ролей — он умело обошел предмет вчерашнего спора между монархом и его паладином, провозгласив здравицу в честь «императора Вильгельма». Тем не менее свежеиспеченный кайзер, тепло поприветствовав многих присутствующих, прошел мимо Бисмарка, как мимо предмета мебели, даже не удостоив его взглядом. По воспоминаниям кронпринца, канцлер «выглядел страшно не в духе»[528].