Николай Власов – Бисмарк (страница 46)
Что придавало Абекену — и Бисмарку тоже, как явствует из его посланий, — уверенности в скорой победе? Очевидно, позиция профессионалов в соответствующей сфере. Важным и часто остающимся в тени союзником главы правительства являлось военное руководство. Особую роль здесь играли Роон и Мольтке. Последний, как это ни парадоксально на первый взгляд, являлся принципиальным сторонником сотрудничества с Австрией. Однако в текущей ситуации, по его мнению, у Пруссии не оставалось иного выбора, кроме войны. Мольтке был уверен в победе и последовательно отстаивал курс на конфликт. Он руководствовался чисто военной логикой: если уж столкновение неизбежно, надо создать максимально выгодную исходную ситуацию. У Пруссии есть все шансы упредить австрийцев в мобилизации и развертывании, что серьезно повышает вероятность быстрого успеха. Однако для этого нужно действовать энергично и решительно, и в весенние месяцы Мольтке оказывал все более сильное давление на короля, требуя немедленно приступить к мобилизации. В начале мая Вильгельм I был вынужден отдать соответствующие приказы, заявив, что в противном случае его же собственные генералы обвинят его в государственной измене[423].
В иной ситуации такая активность военных неизбежно привела бы к столкновению между ними и Бисмарком (и такие столкновения позднее действительно будут иметь место). Однако сейчас обе стороны работали над достижением одной и той же цели. Как вспоминал Койделл, «никогда еще у Бисмарка не было столь совершенной гармонии со своими министрами, а также генералами»[424].
Имелся у главы прусского правительства и еще один значимый союзник, о котором редко упоминают в его биографиях. Речь идет о значительной части немецких деловых кругов, заинтересованных в том, чтобы Германия существовала как единое целое хотя бы с экономической точки зрения. В их глазах Бисмарк являлся гарантом сохранения единого таможенного пространства. Инициатива с созывом общегерманского парламента также была не в последнюю очередь сигналом, который прусский министр-президент передавал этой группировке, показывая, что традиционная политическая элита готова поделиться властными полномочиями с представителями финансового и промышленного капитала. Бисмарк по-прежнему активно взаимодействовал с Блейхрёдером, а через него — с немецким банковским сообществом. Тем не менее вопрос финансирования войны оставался открытым; ходили упорные слухи о том, что правительство собирается продавать принадлежавшую ему долю в угольных копях Саарского бассейна.
В мае.1866 года кризис стремительно продолжал обостряться. Бисмарк прекрасно понимал, какая сложная задача перед ним стоит и насколько масштабными могут оказаться последствия неудачи. Согласно воспоминаниям Койделла, у главы правительства бывали «моменты тяжких сомнений»[425]. К тому же организм начал давать сбои, и министр-президент вынужден был порой целые дни проводить в постели, страдая от болей в желудке и невралгии.
При этом Бисмарк стремился до последнего держать открытым путь дипломатического урегулирования. В последние недели перед войной появился целый ряд инициатив, направленных на сохранение мира. 24 мая Наполеон III при поддержке России и Великобритании предложил созвать европейский конгресс, однако получил категорический отказ австрийской стороны, опасавшейся, что результат окажется немногим лучше проигранной войны. Одновременно начались секретные переговоры между Берлином и Веной при посредничестве братьев Габленц, один из которых находился на прусской, а второй на австрийской службе[426]. Бисмарк был по-прежнему готов на компромисс, однако договориться не удалось: в Вене решили не идти на уступки.
Первого июня Австрия вынесла вопрос о северных герцогствах на рассмотрение Германского союза, одновременно объявив о намерении созвать 11 июня гольштейнские сословия. В ответ прусская сторона немедленно объявила это нарушением Гаштейнской конвенции. 4 июня Бисмарк отправил прусским дипломатическим представителям при европейских дворах циркулярное письмо, в котором заявлял: «Мы можем усмотреть в действиях австрийского правительства лишь прямую провокацию и намерение оказать давление и начать войну»[427].
Уже 9 июня прусские войска приступили к оккупации Гольштейна. Операция прошла гладко, даже слишком гладко, по мнению Бисмарка, которому было выгодно кровопролитное столкновение. Мантейфель, располагавший примерно 12 тысячами солдат, позволил Габленцу с меньшими по численности австрийскими частями спокойно отойти на территорию Ганновера, чем вызвал нешуточный гнев главы правительства. Сам Бисмарк вел в эти дни переговоры с лидерами венгерских националистов, обсуждая с ними план создания «мадьярского легиона» и организации восстания в тылу австрийских сил. Одновременно планировалась высадка Джузеппе Гарибальди[428] в Далмации с целью поднять на мятеж южных славян. Бисмарк собирался задействовать все возможные инструменты, не опасаясь упреков в беспринципности и применении недозволенных приемов. Главная задача заключалась в том, чтобы быстро выиграть войну. «Я со спокойной совестью преследую ту цель, которая кажется мне правильной для моего государства и для Германии. Что касается средств, то я использую те, которые имею в распоряжении при отсутствии иных», — говорил глава правительства позднее в беседе с журналистом[429].
На следующий день — 10 июня — прусский министр-президент направил германским правительствам проект нового союзного договора, предусматривавшего созыв национального парламента, а заодно исключавшего Австрию из состава обновленного Германского союза. В ответ 12 июня монархия Габсбургов разорвала дипломатические отношения с Пруссией. В тот же день был подписан секретный франко-австрийский договор, согласно которому Австрия вне зависимости от исхода войны соглашалась уступить Венецию в обмен на нейтралитет Парижа, не возражала против создания на западе Германии зависимого от Франции государства и получала свободу рук в определении размеров компенсации своих потерь за счет Пруссии.
Четырнадцатого июня Бундестаг принял предложение Австрии по решению о мобилизации германской армии без прусского контингента. Бисмарк в ответ в тот же день охарактеризовал этот акт как грубейшее нарушение конституции, означающее фактическую ликвидацию Германского союза, и объявление войны. Саксонии, Кургессену и Ганноверу было 15 июня в ультимативном порядке предложено примкнуть к Пруссии. После отказа всех трех государств прусские войска пришли в движение. 17 июня Бундестаг принял решение силой принудить пруссаков прекратить вторжение. В тот же день начались первые столкновения между австрийскими и прусскими частями. 22 июня Мольтке от имени короля Вильгельма I приказал сконцентрированным на австрийской границе прусским войскам перейти границу с Богемией. Именно здесь решалась судьба Пруссии и самого Бисмарка. Министр-президент в последних числах июня отправился вместе с королем на этот театр боевых действий. По некоторым свидетельствам, он всерьез подумывал о том, чтобы в случае поражения свести счеты с жизнью. Английскому послу он сказал: «Борьба будет серьезной. Если нас разобьют, я не вернусь сюда. Я погибну в последней атаке. Можно умереть лишь однажды, и когда терпишь поражение, лучше умереть»[430]. Еще один любопытный эпизод: накануне похода Бисмарк поручил Блейхрёдеру снабдить его определенным количеством золотых монет разных стран. Собирался ли он в случае неудачи бежать с поля боя и скрываться в эмиграции, как предполагает Кристиан фон Кроков[431]? Ответа на этот вопрос мы, возможно, никогда не узнаем.
Опасения Бисмарка, если таковые имелись, оказались беспочвенными; прусская армия на сто процентов оправдала возлагавшиеся на нее ожидания. В последних числах июня было одержано несколько значимых побед над отдельными австрийскими корпусами, понесшими большие потери. Затем командующий австрийской Северной армией фельдцейхмейстер Людвиг Риттер фон Бенедек сосредоточил все силы на берегу Эльбы в районе крепости Кёниггрец. 3 июля его войска практически одновременно были атакованы с разных сторон тремя прусскими армиями. Бисмарк вместе с королем Вильгельмом I и Мольтке наблюдал за ходом сражения с возвышенности. Шеф Генерального штаба был спокоен как скала. «У меня лишь одна забота — чтобы неприятель от нас не ускользнул», — заявил он главе правительства[432]. В критический момент битвы Бисмарк протянул Мольтке открытый портсигар, в котором оставались всего две сигары. Генерал спокойно и без колебаний выбрал лучшую из них, что Бисмарк счел несомненно хорошим признаком: уверенность начальника Генерального штаба была ненаигранной[433]. Сражение завершилось сокрушительным поражением австрийцев, которые понесли большие потери и в беспорядке отступили за Эльбу. На второй неделе активных боевых действий судьба кампании оказалась решена. «Эта борьба стоит мне нервов и жизненных сил. Но я победил всех! Всех!» — ликовал Бисмарк 8 июля[434]. Однако впадать в эйфорию было рано: война еще не закончилась.
Столь быстрая и безоговорочная победа пруссаков стала неожиданностью для всей Европы. Особенно болезненно ее восприняли в Париже: расчеты Наполеона III на затяжную кампанию рухнули, как карточный домик. Французское общественное мнение воспринимало рост могущества Пруссии как угрозу и оказывало соответствующее давление на императора. Уже 4 июля Наполеон III, использовав обращение к нему Франца Иосифа, выступил с предложением посредничества между воюющими сторонами. Одновременно он постарался вывести из игры Италию, оказав на нее дипломатическое давление и приняв от австрийского императора Венецию, чтобы использовать ее в качестве козырной карты.