Николай Власов – Бисмарк (страница 45)
В Бундестаге прусское предложение было отвергнуто, а австрийский ответ не заставил себя долго ждать. 26 апреля монархия Габсбургов фактически перечеркнула Гаштейнскую конвенцию, заявив о намерении передать вопрос будущего северных герцогств на рассмотрение органов Германского союза. В то же время венские политики, наученные горьким опытом Итальянской войны, не собирались брать на себя роль нападающей стороны. Стать агрессором в глазах всей Европы они любезно предоставляли Бисмарку.
К началу мая ситуация для главы прусского правительства выглядела довольно безрадостно. Ему не удалось добиться большинства поставленных целей. Единственным безусловным достижением стал союзный договор с Италией, благодаря которому часть австрийской армии отвлекалась на южный театр военных действий и силы на австро-прусской границе оказывались более или менее равными. Однако все попытки привлечь на свою сторону сколько-нибудь значимые немецкие княжества не увенчались успехом. Только зависимые от Пруссии мелкие северогерманские государства были готовы ее поддержать, однако большого практического смысла это не имело. Ни Ганновер, ни Саксония, ни тем более Бавария и Вюртемберг не согласились выступить против Австрии или хотя бы остаться нейтральными. Их вооруженные силы были относительно невелики и не слишком высокого качества, однако вместе взятые могли доставить пруссакам значимые неприятности.
Не удалось Бисмарку и мобилизовать в свою поддержку немецкое общественное мнение — ни в Пруссии, ни за ее пределами. Более того, перспектива «братоубийственной войны» вызывала по всей Германии бурю ненависти по отношению к ее предполагаемому зачинщику. А в роли такового выступал именно Бисмарк; свалить хотя бы часть ответственности на Вену ему не удалось. Шлезвиг-гольштейнский политик Люциус Карл фон Неергаард в конце мая заявлял, требуя от немецких либералов поддержать Австрию в борьбе против Пруссии: «Оставаться нейтральным в гражданской войне — это предательство!»[409] Как писал в своих воспоминаниях Дельбрюк, «вся страна была против войны. Либеральная партия обвиняла глубоко ненавидимое ею правительство в том, что оно без необходимости ведет дело к кровопролитию»[410].
Седьмого мая 1866 года, когда Бисмарк шел по берлинской улице Унтер-ден-Линден, возвращаясь из королевского дворца в Министерство иностранных дел, в него с близкой дистанции выстрелил из револьвера студент Фердинанд Кохен-Блинд. Две пули были выпущены в спину главе правительства, еще три — в схватке, после того, как Бисмарк обернулся и схватил нападавшего. Последние два выстрела производились в упор: Кохену-Блинду удалось приставить дуло револьвера вплотную к телу своего противника. Именно они несли наибольшую опасность: сам Бисмарк в первые секунды считал, что с ним покончено. В реальности он отделался легкими ранениями; осматривавший его медик заявил: «У меня нет иного объяснения, кроме того, что здесь действовала рука Господа»[411]. В реальности все объяснялось тем, что револьвер был не слишком хорошим, а министр оделся весьма тепло: под толстым пальто находились еще четыре предмета гардероба. Пули, потеряв значительную часть своей и без того невысокой начальной скорости, срикошетили от ребра.
Инцидент вызвал неоднозначную реакцию общественности; во многих местах, особенно на юге Германии, открыто сожалели о том, что покушение провалилось. Одна из вюртембергских газет прославляла Кохена-Блинда как человека, «который посвятил свою жизнь тому, чтобы освободить Отечество от чудовища»[412]. Сам Бисмарк воспринял промах студента как некое свидетельство своего божественного предназначения. Кроме того, он использовал покушение для того, чтобы изобразить себя жертвой революционеров, страдающей за свои консервативные убеждения. Именно в таком тоне он сообщил о произошедшем в Петербург.
Однако не только либералы ненавидели Бисмарка; против него выступили и бывшие товарищи по борьбе. Предложение ввести всеобщее избирательное право повергло консерваторов в ужас. На страницах «Крестовой газеты» Эрнст Людвиг фон Герлах, окончательно разошедшийся в это время со своим прежним питомцем в политических взглядах, горько упрекал Бисмарка в том, что он проводит революционную политику, разрушая старинную дружбу между двумя великими державами: «Нужно беречься от чудовищного заблуждения, что заповеди Господни не охватывают сферы политики, дипломатии и войны, что в этих сферах нет высшего закона кроме патриотического эгоизма»[413]. Бисмарк, всегда весьма чувствительно относившийся к критике в свой адрес, воспринял это очень тяжело и заявил, что эта статья ранила его сильнее, чем Блинд[414]. Герлах попытался спасти хотя бы личную дружбу между ними, однако во время встречи бывший ученик даже отказался пожать ему руку; их разрыв стал окончательным и бесповоротным.
О «братоубийственной войне», которая ввергнет страну в пучину бедствий, много говорила и придворная группировка во главе с Аугустой и кронпринцем. Здесь мечтали о том, чтобы сместить Бисмарка и сделать его преемником прусского посла в Париже фон дер Гольца, заявляя, что нынешняя политика подвергает страну большим опасностям без серьезных надежд на успех. О «безумной политике Бисмарка» писал и посол в Лондоне граф Альбрехт фон Бернсторф[415], вопрошая: «Как мы должны вести большую войну на уничтожение, не заключив мир в собственной стране, против воли подавляющего большинства народа?»[416] В апреле Бисмарк даже заявил итальянскому послу графу Джулио Камилло ди Барралю де Монтеврару, что все прусские дипломаты работают против его проектов. Позиция придворной группировки не могла не влиять на настрой короля Пруссии, который колебался, понимая всю сложность ситуации. Бисмарку приходилось тратить огромное количество времени и сил, чтобы убедить монарха в необходимости вступить в схватку. В Берлине шутили, что глава правительства напоминает часовщика, вынужденного каждое утро заводить остановившиеся часы[417]. Еще в конце мая Вильгельм I заявлял, что вопрос нужно ставить не «как мы поведем войну?», а «как нам сохранить мир?»[418]
Наконец, Бисмарку не удалось обеспечить надежного благожелательного нейтралитета ни одной из великих держав. И в Париже, и в Петербурге были готовы в подходящий момент вмешаться в конфликт и продиктовать мир на выгодных им условиях. Что касается Великобритании, то в одиночку она пока не проявила активности, однако в случае совместного демарша России и Франции англичане вряд ли остались бы в стороне. В результате для достижения поставленной цели Пруссии следовало не просто победить, а победить быстро и решительно. При этом стоит еще раз подчеркнуть, что во всей Европе австрийская армия считалась качественно лучшей, чем прусская. Многие военные эксперты были убеждены, что победа останется за Габсбургами.
В этих условиях начинать войну с Австрией выглядело крайне рискованным решением; прусский король совершенно обоснованно сомневался в оправданности подобного риска. Многие биографы Бисмарка подчеркивают, что результат висел на волоске. Эберхард Кольб полагает, что «весна 1866 года была самым трудным временем, которое когда-либо переживал закаленный в политических баталиях министр-президент»[419]. Ему вторит и Лотар Галл, говорящий о том, что «в 1866 году он, несмотря на все умные расчеты, несмотря на все искусство и способность выжидать, рисковал всем, поставил все на карту в игре, в которой помимо искусства и умелого использования правил в решающий момент определяющую роль играли случай и удача»[420]. А чуть позднее, уже после генерального сражения при Кёниггрэце, флигель-адъютант короля сказал главе правительства: «Ваше превосходительство, теперь Вы — великий человек. Однако, если бы кронпринц подошел слишком поздно, Вы оказались бы величайшим злодеем»[421].
Что толкало Бисмарка на столь серьезный риск? При всем желании мы не сможем обнаружить в ситуации 1865–1866 годов ничего такого, что делало бы столкновение с Австрией «здесь и сейчас» единственно возможным вариантом. Опытный политик и дипломат в результате предстает перед нами в образе азартного игрока, готового поставить на карту все. Это довольно слабо вяжется с уже известными нам качествами Бисмарка — государственного деятеля, который не боялся риска, но обладал выдержкой и гибкостью, позволявшими ему достигать своих целей надежными путями.
Ключ к разгадке дает эпизод из воспоминаний Ганса Лотара фон Швейница, занимавшего во время описываемых событий пост прусского военного уполномоченного в Петербурге, то есть личного представителя своего короля при российском императоре. Весной 1866 года Швейниц активно действовал, стремясь удержать Александра II от вмешательства в австро-прусский конфликт. В начале апреля он прибыл в Берлин с компромиссными предложениями российского императора и отправился в Министерство иностранных дел. Здесь он встретил тайного советника Генриха Абекена — одного из ближайших помощников Бисмарка: «Когда я изложил этому незабываемому и незаменимому администратору суть предложений императора Александра и назвал их приемлемыми, то получил простой ответ: Да, все это здорово, но благодаря войне мы получим намного больше! Я возразил: Если мы победим. Эти три слова произвели удивительные изменения на знаменитом уродливом лице старого доброго Абекена. Он безмолвно смотрел на меня несколько мгновений, а потом медленно произнес: Если мы не уверены в этом, мы не должны были проводить такую политику. По всей видимости, мысль о том, что нас могут разбить, ни разу не промелькнула в светлой голове этого тайного советника»[422].