Николай Власов – Бисмарк (страница 19)
Бисмарк в данном вопросе занимал двойственную позицию. С одной стороны, ему было крайне неприятно унижение Пруссии. 19 ноября на страницах «Крестовой газеты» он требовал начать с Веной переговоры о полном равенстве двух держав в рамках Германского союза: «Пока Пруссии, черно-белой Пруссии, не обеспечено повсеместно равное с Австрией и возвышающееся надо всеми остальными положение в Германии, мы тоже хотим войны»[150]. Он также выступал против вывода войск из Кургессена, что вызвало серьезные разногласия с Леопольдом фон Герлахом. В то же время Бисмарк принимал во внимание реальное соотношение сил и шансы на успех, а также возможные последствия столкновения для внутренней политики Пруссии. «Война была бы теперь совершенной бессмыслицей, и привела бы только к тому, что наше правительство сдвинулось бы еще на пару миль влево», — писал он супруге[151]. Ольмюцское соглашение он приветствовал как победу здравого смысла над эмоциями.
Однако в палате депутатов Прусского ландтага договор с Австрией вызвал ожесточенные дебаты. Оставшись верным своей линии, Бисмарк выступил с речью, шедшей вразрез с настроением большинства присутствовавших. Подписание договора он рисовал вполне логичным и оправданным шагом. В своем выступлении Бисмарк фактически сформулировал политическое кредо, которому будет следовать на протяжении всей своей жизни: «Единственным здоровым основанием большого государства — и этим оно существенно отличается от маленькой страны — является государственный эгоизм, а не романтика. Недостойно большой страны вступать в схватку из-за чего-то такого, что не соответствовало бы ее собственным интересам»[152]. Говоря о вопросе национальной чести, Бисмарк провел четкую грань между интересами всего общества, выразителем которых является государство, и интересами отдельных партий и групп: «Честь Пруссии заключается, на мой взгляд, не в том, чтобы играть повсюду в Германии роль дона Кихота, защищая обиженных депутатов, считающих, что их местная конституция в опасности […]. Я вижу честь Пруссии в том, чтобы она воздерживалась от любых позорных связей с демократией, чтобы она ни в одном вопросе не допускала того, чтобы в Германии что-либо происходило без ее согласия». В сложившейся ситуации Пруссия не должна идти на большой конфликт с двумя другими великими европейскими державами без достойной цели: «Государственному мужу легко последовать за популистским порывом и выступить в кабинете или палате за войну. Греясь у камина или произнося с трибуны громовые речи, он предоставит истекающему кровью на снегу пехотинцу добывать победу и славу. Нет ничего легче, но горе тому государственному мужу, который в этот момент не задастся вопросом о том, а есть ли для войны причина, которая будет выглядеть достойно и после ее окончания? Я убежден — вы будете совершенно иначе оценивать занимающие нас сегодня вопросы через год, оглядываясь на длительную череду сражений и пожарищ, горя и стенаний, сотен тысяч трупов и многомиллионных долгов. Найдется ли у вас тогда мужество подойти к крестьянину, стоящему на пепелище своего дома, к израненному калеке, к потерявшему своих детей отцу и сказать им: вы много страдали, но ликуйте, конституция конфедерации спасена […]. Если у вас будет мужество сказать это людям, тогда начинайте войну»[153].
Бисмарк говорил эти слова вполне искренне. Достигнутое соглашение он считал, безусловно, далеко не идеальным, но лучшим из возможных в реально сложившихся условиях. Да, произнесенная речь полностью соответствовала ожиданиям покровителей молодого политика, позволила ему еще раз подтвердить, что он верный и талантливый защитник интересов трона и алтаря. Однако это не повод считать «Ольмюцскую речь» — одну из самых важных и известных во всей политической карьере Бисмарка — плодом чистого оппортунизма.
Приведенный выше отрывок интересен и тем, что прекрасно отражает отношение Бисмарка к войне как таковой, существовавшее у него на протяжении всей жизни. Как уже говорилось выше, «железный канцлер» не был принципиальным противником любого вооруженного конфликта (здесь стоит напомнить о том, что в XIX веке война все еще считалась пусть и крайним, но вполне легитимным средством разрешения международных споров, «последним доводом королей»). Однако он прекрасно понимал, что война несет горе, смерть и разрушения, поэтому начинать ее можно только в том случае, если причины этому весьма веские, а шансы на победу велики.
Речь Бисмарка была отпечатана тиражом в 20 тысяч экземпляров и разослана по всей стране. Она значительно улучшила его позиции в «камарилье», неформальным спикером которой он фактически стал. Однако молодому политику этого было недостаточно. Бисмарк стремился получить официальный пост, о чем уже довольно давно намекал своим покровителям, ссылаясь в первую очередь на финансовые затруднения. Более того, требовался пост, который бы обеспечил бы ему возможность самостоятельных действий. Это было далеко не самой простой задачей — в прусской бюрократической машине появление человека со стороны, не прошедшего все ступени чиновничьей карьеры, считалось чем-то из ряда вон выходящим. В начале 1851 года появился ряд вариантов, однако они выглядели не слишком привлекательно. Одним из них было назначение на пост главы правительства маленького северогерманского княжества Ангальт-Вернбург, целиком зависимого от Пруссии, вторым — должность ландрата в одной из прусских провинций. Бисмарк стремился к настоящей дипломатической карьере; «Ольмюцская речь» должна была стать важной ступенькой на пути к соответствующему назначению.
Наконец, весной 1851 года его мечта осуществилась. 8 мая он был назначен представителем Пруссии в воссозданном во Франкфурте Бундестаге — один из наиболее важных постов в системе прусской дипломатии. За четыре года Бисмарк совершил головокружительное восхождение — от мало кому известного сельского юнкера до молодой звезды прусского консерватизма и обладателя важнейшего дипломатического поста. Разумеется, этим он был обязан своим собственным талантам и способностям — а также революции.
«История одарила Бисмарка революцией 1848 года», — пишет один из современных биографов «железного канцлера» Кристиан фон Кроков[154]. Действительно, именно революционные события стали для Бисмарка карьерным лифтом. Они позволили ему самореализоваться, найти свое призвание и стезю. В этом можно усмотреть определенную иронию истории: если бы жизнь Пруссии была спокойной, если бы монархическому порядку и дворянским привилегиям, защитником которых выступил Бисмарк, ничего не угрожало, он с высокой долей вероятности остался бы все тем же неуравновешенным помещиком, терзаемым ощущением пустоты и бессмысленности собственного существования.
Отто Пфланце, развивая эту мысль, говорит о трех событиях, которые положили конец прежней жизни Бисмарка и дали ему смысл дальнейшего существования: религиозное обращение, женитьба и начало политической карьеры. «Обращение к пиетистскому лютеранству освободило его от ощущения, что жизнь пуста и бесплодна, и открыло ему источник духовной силы. Брак обеспечил его постоянной, надежной и дающей силы семейной жизнью, в которой он был безусловным главой, мог не бояться возражений и конфликтов. Парламентская и дипломатическая деятельность давала ему возможность влиять на окружающий мир. Кроме того, она приблизила его к тем источникам власти, которые однажды позволят ему заполнить чашу своего самолюбия до краев»[155]. На самом деле именно политическая деятельность позволила Бисмарку выбраться из внутреннего тупика, преодолеть терзавший его кризис.
Революция стала для него «окном возможностей» — именно так называют исторические ситуации, когда на протяжении определенного промежутка времени спектр возможного резко расширяется и появляются шансы на радикальные изменения, отсутствующие в обычное время. Большинство крупных политических достижений в истории состоялось именно благодаря наличию соответствующих «окон возможностей». В жизни Бис марка таких «окон» было два. Первое — немецкая революция 1848–1849 годов — позволило ему стремительно начать политическую и дипломатическую карьеру. Второе — международная ситуация в Европе 1860-х годов — предоставило объективную возможность создать из россыпи княжеств Германскую империю. Однако в начале 1850-х до этого было еще очень далеко; Бисмарку только предстояло стать искусным и опытным дипломатом.
ШКОЛА ДИПЛОМАТИИ
Юношеская мечта Бисмарка осуществилась. Он начал дипломатическую карьеру с одного из самых высоких постов («в настоящий момент важнейший пост нашей дипломатии»[156], как он писал Иоганне), миновав необходимость долго и мучительно взбираться по карьерной лестнице. Таких людей «со стороны» в современной России называют «варягами», а в Германии для них существует по-немецки изящное слово