Николай Власов – Бисмарк (страница 21)
«Принципов придерживаются до тех пор, пока они не подвергаются испытанию на прочность; однако, как только это происходит, их отбрасывают также, как крестьянин скидывает ботинки, чтобы бежать на тех ногах, которые дала ему природа» — так писал Бисмарк невесте еще весной 1847 года[172]. Собственно говоря, ничего нового в этом не было: цинизмом и скепсисом по отношению ко всему романтическому он отличался еще в студенческие годы. Впоследствии Бисмарк просто положил черты, присущие ему как личности, в основу своей политической деятельности.
При этом нельзя назвать начинающего дипломата совершенно беспринципной личностью. Во внешней политике главным принципом для него являлась защита интересов Пруссии. Это было далеко не самоочевидным в ту эпоху, когда многие дипломаты заботились в первую очередь о собственной карьере и даже принимали взятки от иностранных государств. Интересы Пруссии — естественно, в том виде, в каком он понимал их сам, — были альфой и омегой политической деятельности Бисмарка. Ради них он был готов спорить и ссориться и с королем, и со своими недавними единомышленниками. По мнению Отто Пфланце, Бисмарк неосознанно проецировал свою волю к власти на прусское государство и стремился к увеличению могущества и влияния последнего. Это позволяло ему среди прочего представать в собственных глазах в облике верного слуги высшего принципа государственных интересов, — а не беспринципного властолюбца[173].
Учитывая его взгляды на интересы Пруссии, Бисмарк был просто обречен в недалеком будущем оказаться костью в горле австрийской внешней политики. Как вспоминал впоследствии он сам, в момент приезда во Франкфурт-на-Майне он вовсе не был настроен против монархии Габсбургов; однако в течение первых четырех лет пребывания там убедился в том, что столкновение с Австрией неизбежно[174]. Германский союз, похоже, с самого начала не вызывал у нового посланника никаких симпатий. Бисмарк считал его шахматной доской, полем соперничества между Австрией и Пруссией, которое должно быть либо разделено между обеими по справедливости, либо стать военной добычей одной из них. Этим он отличался от многих немцев, видевших в Германском союзе своеобразный заменитель или даже предтечу «общего отечества».
В момент назначения Бисмарка главой венского кабинета был все тот же князь Шварценберг, менее года назад нанесший Пруссии тяжелое дипломатическое поражение. Революция 1848 года показала, насколько непрочной является конструкция «лоскутной монархии» Габсбургов в эпоху национальных идей. Чтобы справиться с опасностью, требовались внутренние реформы, а в области внешней политики — оставаться сильным и не допускать усиления потенциальных противников, в том числе Пруссии. Для этого было необходимо, как минимум, сохранять статус-кво, в идеале же — усиливать австрийское влияние в Германском союзе.
Задача Шварценберга облегчалась тем, что политическая элита многих средних и малых государств, особенно в Южной Германии, считала Пруссию потенциальным агрессором и видела в Австрии гаранта сохранения существующего положения вещей. Действительно, из двух великих немецких держав объективно именно Пруссия была в наибольшей степени заинтересована в изменении сложившегося баланса. Поэтому в своих действиях Австрия могла опереться на обширную «клиентуру» из числа монархов малых германских государств.
Однако у Пруссии в этой игре тоже были неплохие карты. В отличие от Австрии, в сферу интересов которой входили и Апеннинский полуостров, и Балканы, монархия Гогенцоллернов могла целиком сосредоточиться на германской политике. В Берлине достаточно рано сделали акцент на экономическую интеграцию; с 1834 года под эгидой Пруссии действовал Немецкий таможенный союз, в состав которого вступили большинство средних и малых государств. Зависимость последних от Берлина в результате медленно, но верно росла; к середине века они уже не могли покинуть таможенный союз без неприемлемого для себя финансового ущерба. Однако в политическом отношении позиции Пруссии были далеко не столь прочны; именно поэтому деятельность посланника при Бундестаге приобретала большое значение.
Разумеется, прусская политика вершилась не во Франкфурте, а в Берлине. Преувеличивать сферу полномочий и возможностей Бисмарка было бы неверно. Однако в середине XIX века дипломаты, занимавшие ключевые посты, пользовались значительной автономией, а также могли влиять на принятие решений в столице. Этими возможностями и воспользовался Бисмарк, который с самого начала стремился действовать самостоятельно, исходя из собственного понимания принципов и задач германской политики Пруссии. Естественно, что он находился в постоянной переписке с королем, министром иностранных дел и своим покровителем Леопольдом фон Герлахом. Однако это не мешало ему чем дальше, тем в большей степени проводить собственную линию — особенно по мере того, как рос его дипломатический опыт.
В первый год своей работы во Франкфурте Бисмарк продолжал оставаться депутатом нижней палаты ландтага и частенько ездил на поезде в Берлин, чтобы принять участие в заседаниях. Это было личным пожеланием короля, который разрешил ему отказаться от мандата лишь осенью 1852 года. Согласно закону, после своего назначения на государственный пост депутату требовалось, сложив полномочия, баллотироваться повторно — и Бисмарк выиграл выборы с большим перевесом. В марте 1852 года он произнес речь, в которой заявил, что не следует путать обманутых демагогами горожан с прусским народом в целом: «Поскольку предшествующий оратор заявил, будто правительство не доверяет народу, я могу ответить ему, что также не доверяю населению больших городов, пока оно позволяет руководить собой честолюбивым и лживым демагогам, однако я не вижу в них прусского народа. Последний, если большие города снова поднимут мятеж, сможет принудить их к покорности, даже если придется для этого стереть их с лица земли»[175]. Речь вызвала большой резонанс.
Совмещая работу в Берлине и Франкфурте, Бисмарк находил достаточно времени для того, чтобы совершать длительные конные прогулки и путешествовать по региону. И, конечно, время от времени он отправлялся на охоту, по-прежнему являвшейся одним из его любимых видов отдыха. Долина Рейна, конечно, не принадлежала в то время к числу лучших охотничьих угодий Европы, однако Бисмарк довольствовался тем, что имелось. Если ему выпадала возможность поохотиться в более богатых дичью краях, он с радостью ею пользовался.
В октябре 1851 года к мужу приехала Иоганна с детьми. Это было практически первым опытом действительно длительной совместной жизни супругов. Именно во Франкфурте они закончили приспосабливаться друг к другу и стали одним целым. Здесь окончательно сформировалась та модель отношений между ними, которая сохранится на всю оставшуюся жизнь. Отто — лидер, который защищает семью от всех внешних опасностей, заботится о жене и старается сделать ее жизнь как можно более комфортной, но слово которого имеет силу закона; Иоганна — хранительница семейного очага, хозяйка дома, любящая и преданная, полная заботы о муже и детях. Жизнь с таким супругом, как Бисмарк, была не самой легкой задачей, и все же она говорила, что не хочет попасть в рай, если там не будет ее Отто. «Время во Франкфурте-на-Майне было приятным, — вспоминал Бисмарк впоследствии. — Молодой супруг, здоровые дети, три месяца отпуска в году. Бундестаг означал во Франкфурте все — но вокруг были Рейн, Оденвальд, Гейдельберг»[176]. 1 августа 1852 года в семье родился третий ребенок — Вильгельм, которого в семье обычно называли на английский манер Биллом.
Франкфурт, вольный город с 70-тысячным населением, одна из столиц европейской дипломатии, светское общество которого носило ярко выраженный космополитичный характер, пришелся Бисмарку по нраву. «Я уже не верил, что буду жить где-нибудь в другом месте. На прекрасном кладбище я даже отыскал место, где хотел бы покоиться когда-нибудь, много позже», — вспоминал он о вольном городе на Майне в конце своей жизни[177].
По приезде во Франкфурт свежеиспеченный дипломат изначально поселился в гостинице