Николай Великанов – Антология советского детектива-23. Компиляция. Книги 1-17 (страница 337)
Рыжебородый свернул бумажку землемера и протянул ее обратно Василию.
— На, спрячь... Табачок у вас случаем не найдется? — Он опустился на корточки против Василия.— А эту пушку убери, мой это кольт. Я его подарил Михаилу Васильевичу, вишь мушка напилком надрезана... Как там у Михаила Васильевича дела? Давно его видели?
— Да вчера проводил его в Валуйки, по делам поехал, — небрежно сунув кольт под гимнастерку и доставая из кармана кисет с табаком, ответил Василий.
— Ну, вот, а то здесь народ толкует разное, будто в Уразове всех поарестовалн большевики, отряд какой-то приехал...
— Не слышал, не слышал, — пожал плечами Василий.
— А что это у вас? — ощупывая рукой мешок, спросил парень с обрезом.
— Вощина для ульев, в Борки на пасеку занести надо.
— В Борки? К кому? — оживился рыжебородый.
— Родичу одному, Боженко Якову Петровичу...
— Так, гарно, покушаем, значит, медку!
Бандиты свернули по цигарке и, закурив, поднялись.
— Ну, бывайте здоровы, хлопцы, — сказал рыжебородый. — Кланяйтесь Якову Петровичу... соседушка мой, — добавил он, вскинув на плечо карабин. Бандиты зашагали в глубь леса.
В Борках не ждали гостей.
— Вот це гарненько, вот это хорошо, что пришли, хлопцы! — мешая украинские и русские слова, радовался Яков Петрович. Ему не было еще шестидесяти лет — крепкий, ладный, с небольшой темной бородкой, с длинными усами кончиками вниз и ни одного седого волоска ни в бороде, ни на голове, в густом чумацком чубе.
И было странным Василию слышать, как дочки этого крепкого, сильного мужчины — двадцатилетняя дородная Гарпина и семнадцатилетняя стройная розовощекая Евфросинья звали его почему-то «дедом».
Усевшись с ребятами на длинную дубовую лавку, Яков Петрович подозвал дочерей.
— А ну, девчата, швыдче несите хлопцам вареников! Нечего на них очи таращить — не женихи вам!
И пока девчата месили тесто, возились у чисто выбеленной печки с темно-синим бордюром вокруг гирла, дед мучил ребят вопросами:
— Ну, как там, в Уразове? Бывают ли базары? Почем хлеб? Мед? Сало? Что пишут в газетах? Одолеют ли большевики без него польских панов, или и ему придется на старости лет своей силенкой тряхнуть, пообрубать паршивцам сабелюкой носы поганые, чтобы не совали куда не просят...
На все вопросы отвечал Василий. И когда Яков Петрович стал жаловаться на бандитов, которые, по его словам, житья никому на селе не дают, Василий к слову передал ему поклон от соседа, встретившегося им в лесу.
— Який же вин из себя? Долгий, с огнистым вихром на голове, с курчавой червонной бородкой?
— Да, лет тридцати трех примерно, в зеленых солдатских брюках и гимнастерке, с карабином за плечами...
— Вин, жердина ему на голову, — Гашкин приблудок — Тараска Двужильный, дезертир, бандюга проклятущая!
— Вот как вы его поносите! А он собирался к вам с дружком пожаловать, медку покушать.
— Он уже покушал, собака. Зимой из пуньки пуда на три липовку с медом уволок. Вот подслащу наших хлопцев из комсомолу, они его из винтовки угостят...
Дед нервно поводил густыми бровями, сжимая в кулаки обветренные, шершавые руки.
— Это хорошо, что вы пришли — поможете мне от катов проклятущих уберечься. Солнышко припекать стало — выставил ульи из подполья и ночи теперь глаз не смыкаю. На пасеке в омшанике ночевать приходится, иначе не можно. Придут ночью, ульи разорят... А ведь не уразумеют, пакостники, что там и меду еще нет, сами пчелы на подкормке держатся.
— Что же это они так народ обижают? А ведь именуют себя хозяевами земли русской, защитниками крестьянскими?
— Не поп им при крещении дал это наименование, сами себе придумали в свое оправдание, воры. Хозяева на фронте с винтовками в руках власть народную защищают. Мои сыновья ученые доктора и те службу солдатскую несут. А эти по лесам ховаются, грабят живого и мертвого. Мужику на ярмарку съездить не дадут, встретят на пути и гашник последний снимут.
— А вот они говорят, что большевики вас тут обижают, — заметил Василий.
— Большевики берут для государства, для армии, народ в городах надо кормить, — так они деньги платят. Они помещичьи, монастырские земли крестьянам отдали. А эти шкуру свою в лесах спасают. Собрал их вокруг себя миллионщика сынок Николка Булатников, деньжищи, награбленные отцом, потерял, жить своим трудом не привык, вот и голову дурням всяким морочит, за счет их кормится, грабежами промышляет. Налетят такие с обрезами — ваших нет и лапти кверху...
За оживленным разговором ребята не заметили, как на столе появилось деревянное блюдо с горячими варениками и глиняная миска с медом.
— Сидайте, хлопцы, за стол! — пригласил Яков Петрович. — Поправляйтесь! Вот Христов день отпразднуем и за работу: Василь — пахать, а Женюшка худобу гудовать будет, по хозяйству помогать мне. А спать будете в саду в омшанике. За одно пасеку от бандитов побережете, — радушно угощая гостей, планировал дед.
Василий собрался было сказать, что зашли они к нему по пути в Меленки и что, переночевав, покинут Борки, но догадавшийся об этом Женька, моргнув правым глазом в сторону хозяина, а левым на стол, толкнул брата ногой. И Василий понял по выражению лица братишки, что тот очень опасается потерять вдруг доброе расположение гостеприимного хозяина.
После обеда Василий отправился с Яковом Петровичем оглядеть его хозяйство. Хозяйство было небольшим: маленькая глинобитная хатенка, крытая соломой, хлев для скота, рига и клуня. Скота — два быка, корова, четыре овцы.
Небольшой двор, чисто выметенный, обнесен невысоким, похилившимся плетнем. Садик в три десятка вишневых и сливовых деревьев покато спускался к залитой водой луговине. В саду между деревьями белели ульи.
Владения Якова Петровича от хозяйства среднего украинского крестьянина-хлебороба отличались только пасекой. Впрочем, пасека принадлежала не ему, а старшему сыну Ивану, а сам Яков Петрович был лишь бесплатным работником на ней.
Вечером к деду зашел местный учитель, поп-расстрига. Он был навеселе.
До учителя откуда-то дошли слухи о раскрытом в Уразове контрреволюционном заговоре, об аресте вместе с другими преступниками священника Воздвиженского.
— Знаю я этого бугая, вместе кончали Воронежскую духовную семинарию: пьяница и картежник. И как только советская власть еще терпит такую нечисть?! Вот я, — похвалялся подвыпивший учитель, тыча себя в тощую грудь указательным пальцем, — я честный человек. С первых дней революции снял с себя сан священника, объявил с амвона, что десятки лет занимался шарлатанством, морочил людям голову и теперь спокойно работаю сельским учителем, занимаюсь народным просвещением. Либеральничают большевики... Закрыть надо все церкви, учредить в них школы, дома просвещения... Как вы, молодой человек, думаете, правильно я рассуждаю?
— Это дело самого народа, — заметил Василий. — По закону церковь отделена от государства, и дело самих верующих решать вопрос о ее существовании.
— Куда ж их дели, этих контрреволюционеров? Расстреляли? Ведь этот Селиверст Воздвиженский в Воронеже всех попов, монахов в полк «крестоносцев» организовал, у белых на фронте за генерала подвизался...
— А я от вас первого слышу все эти новости, — откровенно признался Василий.
Дед, выпив с гостем два стакана горилки, то лез обнимать и целовать учителя, называя его голубицей божией, то грозился из поганого ружья убить Гашкиного приблудка —- Тараску Двужильного. Потом пустился с песней плясать гопака.
Выпроводив из хаты учителя, дочки уложили батьку спать, а сами пошли на улицу спевать с парнями песни.
Василий и Женька отправились спать в омшаник. Засыпая, они еще долго слышали задушевные украинские песни о мирных вишневых садах и полях, о земной радости и любви.
Чуть свет братья выбрались из омшаника и, не простившись ни с дедом, ни с его дочками, отправились в Меленки.
ГЛАВА XV
Председатель сельсовета деревни Меленки Остап Лабуда, прочитав письмо землемера Шмыкова, внимательно посмотрел на Василия.
— Значит, за коровкой к нам прибыли... В такой день, а? Ну что ж, сидайте с нами разговляться!
За праздничным столом, уставленным блюдами с пирогами, с куличами, тарелками с ярко выкрашенными во все цвета вареными яйцами, молча сидела вся большая семья Лабуды. Женька насчитал двенадцать человек.
Молодая полная хозяйка налила в деревянную крашеную миску праздничной лапши с курицей. Хозяин из большой пузатой бутыли наполнил стаканы самогоном.
— Сидайте, что ж вы стоите? — обратился Лабуда к Василию.
— Спасибо, я не пью! — отказался Василий.
— Ну, сядьте покушайте! — сказала хозяйка. — В такой день гонять вас за коровой — это только Михаил Васильевич придумать мог, а тоже ведь верующий человек...
Василий хотел отказаться и от завтрака, но Женька, уже орудуя в миске с лапшой большой деревянной ложкой, резонно заметил:
— Корова не щенок, когда еще с ней до дома доберешься, десять раз есть захочется, а у нас со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было.
И Василий, подавив в себе чувство неприязни к этим людям, сел за стол.
— А за коровой придется в стадо идти. Но ничего, это вам по пути, моя Ганнушка вас проводит, — кивнул хозяин на шестнадцатилетнюю красавицу дочку. —• Как вы только доберетесь, хлопцы, с коровой до Уразова? Как бы не отняли ее у вас, по дорогам всюду большевистские заставы расставлены, патрули шныряют?