Николай Васильев – Удачи поручика Ржевского (страница 21)
Вместо этого он навестил уже известный ему виртхаус на Ратушной (Рыночной) площади и просидел там два часа с пользой для своего желудка. Минут за десять до окончания церковной службы (подсказал хозяин виртхауса) ротмистр подошел к церкви и встал в сторонке в позе мечтательного раздолбая. Вот высокие тяжелые двери открылись, и просветленные «овцы» потянулись от пастырей. Вышла, наконец, и фрау фон Риттих, но что за притча? В обществе штатского молодца! Он что-то ей почтительно втолковывал, а дама чуть на него косила.
Ржевский пригляделся к нему и слегка подувял: молодец хоть куда — высокий, стройный и даже красивый на силезский лад. Впрочем, он так и не добился от дамы слов и, поклонившись, отвалил в сторону.
«Теперь мой выход!» — подстегнул себя Дмитрий и постарался попасть в поле зрения Марты. Однако тут к даме подъехала карета, из которой выглянул грузный штатский старик лет под 70, подал фрау руку, втянул ее внутрь, и карета поехала к дому с эркером. Вернувшись в расположение полка, Ржевский подозвал к себе Сашку Арцимовича и спросил:
— Ты в последнее время бубнишь себе под нос какую-то немецкую маршевую песню, которую подхватил, наверно, у прусских гусар. Ну-ка напой ее мне, причем под гитару!
— Чего не сделаешь для старого товарища, — хохотнул Сашка, взял гитару, настроился и запел по-немецки:
По завершении песни Ржевский заулыбался:
— То, что нужно для слуха одной дамы. Только замени-ка слова во втором куплете: вместо их платков вставим наши доломаны. Примерно так: Unsern Dolomanen, Schnauzbart und Lippen herzen und kussen die Madchen so lieber (Наши доломаны, усики и губы девушкам целующимся любы, любы, любы). А теперь собирайся, корнет, и едем к ночи в город. Там под одним окном ты споешь эту песнь — потому что я, сам знаешь, дружил в детстве с медведем и он, негодяй, наступил мне на ухо.
— Я один раз туда поеду или ты меня наймешь на месяц? — спросил с ехидцей Сашка.
— Где ты видел, чтобы я месяц какой-нибудь дамы добивался? — удивился ротмистр. — Но раза два-три может и съездишь. За мной, естественно, будет должок, который по окончании осады я верну тебе в виртхаусе. Или здесь попойку устроим…
Глава двадцать пятая
Соблазнение Марты
К дому с «перепелиным гнездом» (так оказывается, звали его окрестные жители) два гусара прибыли вовремя: квартира прокурора темнела окнами на обоих этажах, кроме окна эркера на втором.
Ржевский достал бинокль, навел резкость и сквозь тюлевую штору увидел смутные очертания большой кровати в глубине комнаты и даже редкие плавные перемещения белой фигуры — вероятно, Марты в ночной рубашке. Но вот свет погас и в этом окне. Спустя пять минут ротмистр зажег свечу в ратьере и поднял его, развернув вдоль домов. Сашка откликнулся бряцаньем гитарных струн и запел, маршируя по середине улицы. По мере приближения к эркеру, он чуть усилил голос, точно попав на второй куплет. Дмитрий, тщательно вглядывавшийся в заветное окно в бинокль, заметил выход в темный эркер призрачной фигуры. И тогда он появился из-за угла противоположного здания, осветив ратьером себя — на полминуты. Выключив фонарь и проморгавшись, он поднял бинокль и увидел лицо женщины в проеме между шторами. Сашка тем временем удалился на 50 метров, развернулся и вновь пошел на эркер. Дама тоже продолжала стоять. Ржевский хотел было уже вновь осветить себя, как вдруг из дальнего окна квартиры раздался гневный мужской крик:
— Как вы смеете будить людей посреди ночи, солдафоны? Какого ты полка, мерзавец? Черных гусар, кажется? Завтра же я пожалуюсь твоему полковнику, и он пустит тебя под шпицрутены! Надо ли говорить, что Сашка быстро-быстро ретировался в дальний конец улицы, где его денщик держал под уздцами лошадей. Вскоре к ним присоединился и ротмистр, и они поскакали знакомой дорогой в свой лагерь. Наутро Ржевский вновь был возле «гнезда перепелки» и стал прогуливаться по Рыночной площади, все время держа в поле зрения эркер и подъезд. Вот из этого подъезда вышел вчерашний старик и довольно молодцевато пошел к ратуше. «Теперь можно подойти поближе к эркеру» — решил Дмитрий. Только он встал на прежнее место, как в эркер вошла дама (в изящном белоснежном пеньюаре), открыла створки и спросила гусара в лоб:
— Что за концерт вы вчера здесь устроили? Для кого?
— Для вас, прекраснейшая из женщин, — сказал с поклоном Ржевский.
— Вам не понравилось?
— Не понравилось моему мужу, как вы помните. Он очень злопамятен и уже успел с утра мне наобещать, что подаст жалобу Блюхеру.
— На черных гусар? Ради бога. Мы, как видите, гусары красные, русские.
— То-то вы так ломано изъясняетесь на хохдойч.
— Главное, чтобы вы, вундершен фрау, меня понимали, остальное неважно.
— Чего тут понимать? Вы явный ловелас и желаете заманить меня в свои сети. Но почему меня? В Олау полно других женщин, к тому же свободных: вдов и девушек.
— Говорят, что о вкусах не спорят: одним мужчинам нравятся женщины, похожие на уточек, другим подавай гусынь, третьи гоняются за индейками, но я обожаю только лебедушек. Вы, гнедиге пани, именно из породы лебедей.
— Вы отъявленный льстец! И я больше не могу вас слушать, потому что слуги мужа доносят о каждом мужчине, с которым я разговариваю.
— Еще два слова: у вас есть в городе женщина, у которой вы бываете в гостях или по делу и без соглядатаев?
— Разве только портниха…
— Портниха подойдет. Сегодня вы сможете к ней пойти?
— Я не собиралась…
— Надо обязательно пойти! Это в ваших интересах! Я буду вас там ожидать. Во сколько часов?
— Ну, после обедни…
— Адрес?
— Замковая, 12.
— Благодарю вас, белая лебедь. Ауфвидерзеен. С портнихой Ржевский тоже не разводил турусы на колесах.
— К вам сегодня придет Марта фон Риттих, по моей просьбе.
— Вы русский гусар? Сумели ее улестить?