Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 8)
— Ох, побьют Вас наши редактора, каждую косточку перемоют. Но если душа Ваша стремится к демократии, то потом простят и примут. Впрочем, каковы Ваши занятия в реальной жизни?
— Ну, я много чем успел позаниматься… Например, искал золото. И не в России, а в Америке («Что я плету! А, ладно, проверить мой бред будет сложно!»).
Панаева непроизвольно всплеснула руками и воскликнула: — В Америке?! В Калифорнии?
— Нет, в Аляске и Британской Колумбии. Дело в том, что я уроженец Аляски, где, если Вы знаете, есть русские колонии.
— Н-ну, я слышала про добычу на Аляске морских выдр. Вы и в этом участвовали?
— Нет, нет, я противник убийств, особенно диких животных. Для питания нам достаточно домашних, я думаю…
— А вот Николай Алексеевич, Некрасов то есть, так не считает: бьет и бьет несчастных зайцев, дупелей и медведей. Во всем чересчур азартен, во всем. Хоть и плачется потом, жалеет… Но вернемся к Вам: ведь Вы, по всему видно, человек образованный. Когда ж Вы все успели: и золота добыть и образование получить? Притом, в Аляске?
— Учился я в Гарвардском университете, это на востоке США, в Бостоне. Конечно, не как полноценный студент, а вольным слушателем. Дополнительно много читал, в том числе русских авторов, книги которых привозят к нам служащие Русско-американской компании. Пушкина, Грибоедова и Лермонтова учил наизусть, могу из Гоголя куски цитировать. Денег на жизнь и учебу родня дала мне достаточно, да я и сам научился их добывать. А когда умерла мать, я решил ехать в Россию, взглянуть на нашу историческую родину…
— И какой же Вы ее увидели?
— Необъятной и очень разнородной, но для меня родной. Явно нуждающейся в коренной модернизации, в том числе в социальной сфере. Но улучшение социальной обстановки необходимо всем странам, даже демократическим Соединенным Штатам Америки. Там, кстати, вот-вот разразится гражданская война…
— Между южными штатами и северными? Об их противоречиях давно пишут, но чтобы дело дошло до войны? Из чего Вы это заключили?
— Южная Каролина уже объявила о выходе из Союза. Десяток штатов последует вскоре за ней, поскольку конституция этого не запрещает. Янки на конституцию молятся, но в этом случае на нее наплюют и станут возвращать заблудших овец в свое стадо силой. Таково мое предсказание…
— Что ж, господин Лазарев, Вам удалось произвести на меня благоприятное впечатление. Теперь дело за Вашим рефератом, вернее, за его оценкой Чернышевским или Добролюбовым. Их обоих сегодня, наверное, не будет в редакции, да и время потребуется для читки. Приходите в пятницу, ближе к вечеру. Договорились?
— Так и сделаю, госпожа Панаева.
Глава десятая, в которой герой попадает в сердцевину «Современника»
В пятницу мандраж Дмитрия Николаевича перед входом в редакцию «Современника» повторился и в еще большей мере. Напрасно он себя урезонивал и высмеивал, ноги просто не шли и все. Вдруг рядом остановилась коляска, с которой соскочил молодцом какой-то барин (худощавый, с узким лицом, франтоватыми усами и небольшой бородкой) и направился к тому же входу. Он уже прошел мимо Лазарева, но неожиданно к нему оборотился и спросил чуть насмешливо:
— Вы на нашу дверь молитесь что ли? Я Вас издалека увидел, но позы Вы так и не переменили. Может, все-таки войдете?
— Надо войти, — не вполне суразно ответил попаданец. — Так Вы здесь работаете?
— Вообще-то я здесь живу. Но есть здесь и негры, которые на меня работают. Правда, очень своевольные негры, ни во что хозяев не ставят…
— Вы Панаев? — наконец догадался Лазарев.
— Он самый, — дурашливо поклонился барин. — А Вы не тот ли Лазарев, о котором Дотти нам все уши прожужжала?
— Я, — скорбно подтвердил Дмитрий Николаевич, желая еще потешить собеседника.
Тот ожидаемо расхохотался и вдруг спросил:
— В карты играешь?
— Только когда выпью…
— К девкам ходишь?
— Никогда. Они сами на меня вешаются…
Панаев весело на него вытаращился и, хлопнув по плечу, сказал уважительно:
— Да ты, брат, хват! Думаю, мы с тобой поладим. Ну, пошли в этот зверинец…
Когда Лазарев, освобожденный от пальто и приосанившийся перед зеркалом, вошел в редакционную комнату, в ней были уже все ожидаемые им и тотчас узнанные персонажи: лысоватый длиннобородый Некрасов, стройный черноволосый бритый Чернышевский и высокий очкарик Добролюбов с дурацкой бородкой-одуванчиком. Здесь же была нарядная оживленная Панаева (муж ее пока отсутствовал), которая тотчас устремилась навстречу новику и рекомендовала его:
— Вот, господа, это Дмитрий Николаевич Лазарев, автор того самого реферата. А это, Дмитрий Николаевич, наш главный редактор Николай Алексеевич Некрасов (мэтр русской поэзии чуть поклонился), редактор отдела публицистики Николай Гаврилович Чернышевский (тот кивнул головой, глядя с любопытством) и наш главный критик Николай Александрович Добролюбов (очкарик шевельнул губами, глядя пристально). Ну а с главным издателем журнала, Иваном Ивановичем Панаевым (Некрасов чуть сощурился) Вы уже познакомились, как я понимаю?
— Да, он взял меня за руку и ввел сюда, я почему-то очень трусил… — признался Лазарев, чем вызвал дружные улыбки.
— Напрасно Вы трусили, — сказал Некрасов. — Ваш реферат вполне удачен. Правда, год назад мы издали похожую работу Николая Гавриловича под названием «Франция при Людовике-Наполеоне», но представленный Вами анализ событий новой французской революции куда более детален. Не так ли, Николай Александрович?
— Реферат написан с орфографическими ошибками и в чересчур упрощенном стиле — изрек Добролюбов. — Впрочем, нам стало теперь понятно, что произошло во Франции 10 лет назад и почему так произошло. Эта монография написана по-английски?
— Да. Хотя есть, конечно, оригинал на немецком языке, но я его не видел. Английский же вариант попался мне на глаза в букинистическом магазине на Манхэттэне. Это центр Нью-Йорка.
— Ваша жизнь очень любопытна, — вклинился Чернышевский. — Золотоискательство, университет, грандиозные путешествия… Аляска, Бостон, Нью-Йорк… Где Вы еще побывали?
— Вы перечислили почти все. Из Нью-Йорка я приехал в Лондон, оттуда в Петербург. Съездил во Владимирскую губернию, но никого из близкой родни не нашел и вот вернулся в столицу, где возможностей для активной жизни куда больше.
— Чем же Вы здесь зарабатываете на жизнь? — спросил битый этой самой жизнью Некрасов. — Или Вашего золота хватит надолго?
— Золотую жилу можно найти и здесь, — улыбнулся Лазарев. — Я вот нашел, сейчас разрабатываю. Иссякнет одна, найду другую. Это иносказание, конечно, но больше я вам пока сказать не могу. Только у меня есть слабость: это стремление к направлению человечества на путь истинный через его знакомство с трудами мудрецов. Так появился этот реферат. Будут, надеюсь, и другие.
— Такого рода слабостью мы все грешим, — признался Чернышевский. — Трудно мириться с гнусностями окружающей действительности.
— А где сама монография Маркса? — строго спросил Добролюбов.
— Увы, один из моих чемоданов в пути пропал, в нем была монография и еще ряд трудов этого мыслителя, которые я раздобыл в Лондоне. Мне они врезались в память, вот я и решил их изложить, хотя бы в таком усеченном виде. Ну, а начал с «18 брюмера».
— Очень правильное решение, — поддержал Чернышевский. — Впрочем, раз Вы добыли их в Лондоне, то и наши лондонские знакомые смогут их найти? Например, Герцен?
— Я напишу ему об этом, — согласился Некрасов. — Любопытно будет почитать нового мудреца.
— Коммунистическая партия… — раздумчиво произнес Добролюбов. — Это последователи Бабефа?
— На новый лад, — ответил Лазарев. — В начале 40-х годов прогрессивные немецкие эмигранты в Лондоне, Париже и Брюсселе договорились создать «Союз справедливых» и стали вырабатывать программу переустройства мира. Маркс и его друг Энгельс прослышали об этом и предложили свой вариант, который и был принят на конгрессе этого союза в 1848 г. под названием «манифест Коммунистической партии». Очень сильный документ, содержание которого я тоже хорошо запомнил. Если позволите, я принесу вам его реферат.
— Несите, — сказал Некрасов, а Добролюбов и Чернышевский кивнули головами.
— Только опубликовать его близко к оригиналу цензура не позволит, — заметил Дмитрий Николаевич. — Поэтому я напишу, наверное, два варианта: один почти дословный и другой, менее пропагандистский, но не менее доказательный. Вы их обсудите и примете решение.
— Ну, раз вы все обсудили, не пойти ли нам попить чаю? — предложила после небольшой паузы Панаева.
— И непременно с ромом или ликером, — встрял незаметно подошедший Панаев. — Погода-то сегодня на улице наимерзейшая! Заодно расскажи-ка нам Дмитрий Николаевич о подробностях жизни в этом самом Union States of America…
Глава одиннадцатая, в которой герой проявляет себя в Английском клубе
Проводить занимательного посетителя к дверям пошли Панаевы.
— Какой у Вас необычный сюртук, да и брюки, — произнесла, играя взглядом, Дотти. — Они пошиты по американской моде?
— С недавних пор так стали ходить студенты в Бостоне, — не моргнув глазом, соврал Лазарев. И добавил: — А Вы знаете, что почитаемая вами Жорж Санд любит ходить в брюках?
— Не может быть! Хотя… Она, пожалуй, может. Не то, что мы, повязанные условностями русские женщины…