Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 7)
В этот раз и Дмитрий Николаевич сорвал бурю аплодисментов. Лед в гусарских душах совсем растаял, да-а… Пора вновь Вареньку выпускать, теперь с миллионом роз…
Глава восьмая, в которой утро героя оказывается похмельным
Утро попаданца выдалось тяжким. Оказывается, от шампанского похмелье самое ужасное: башка раскалывается, организм трясется, сил нет никаких и очень, очень хочется пить. Впрочем, и писать.
«А где это я вообще?» — появилась мутная мысль. Кое-как поводив головой влево-вправо, Дмитрий Николаевич осознал, что находится вовсе не в своем комфортном номере, а в узкой комнатушке, на узкой койке, под тонким одеялом, накрытым сверху пальто — вроде бы его собственным. Напротив, у стены стоит диван, на котором лежит смутно знакомая женская шубейка. «Что, Варенькина? А где она сама?»
Ответ не заставил себя ждать: дверь в комнатку тихонько отворилась, впустив Варю (одетую уже в свое коричневое дорожное платье) со стеклянным кувшином в руках, наполненным какой-то жидкостью. Она повернула голову в сторону его кровати и смутилась, встретив жалкий взгляд своего кумира.
— Варя! — хрипло произнес Лазарев. — Дай, ради бога, попить чего-нибудь…
— Вот я как раз несу Вам капустный рассол. Мне дала его Елена Георгиевна, жена ротмистра Бахметьева, с друзьями которого Вы полночи здесь пели и пили.
— О-ох, как хорошо! Спасибо тебе, Варенька. А еще, прости, ты не подскажешь, где здесь находится туалет?
— Под кроватью стоит ночной горшок, с крышкой. Я выйду на десять минут, и Вы сможете одеться…
— Так мы тут гуляли? — уже бодрее спросил у вновь вошедшей Вари примарафетившийся Лазарев. — Что-то такое припоминаю… А где наши оркестранты?
— Они вчера уехали последним поездом…
— А ты, бедная, осталась… Побоялась бросить меня среди этих буянов?
— И не зря! Знаете, сколько раз я их за руки хватала? То они маску с Вас снять тянулись (которую Вы потом сами сняли), то грозились убить на дуэли, причем по очереди…
— А к тебе что, не тянулись?
— Еще как! Но со мной не забалуешь, я с детства таких охальников научилась отваживать!
— Еще раз спасибо. И прости, что втянул тебя в этакое приключение…
— Я не в обиде. Хоть немного отплатила Вам за мое теперешнее счастье: петь такие песни и перестать нуждаться в деньгах…
— Ты что-то о поклонниках забыла, которые тебя цветами засыпают…
— А на что они мне? Я ведь их не знаю и потому боюсь. Мне достаточно нашего круга, да двух подружек из театра.
— Но девушки, как известно, должны выходить замуж. А в твоем круге из женихов только Алексей — если не считать альтиста Гришеньку.
— Одного вполне достаточно. Хотя я теперь девушка финансово независимая и могу просто жить в свое удовольствие. И любить того, кто мне по сердцу…
— То есть Алексей у тебя уже на коротком поводке? — гнул свою линию Лазарев.
— Он ходит вокруг меня как петух, надеясь, что стопчет, — вдруг твердо сказала Варя. — Но петух есть петух: добьется своего и тотчас побежит искать других курочек. К тому же я не курочка, а ближе к утке: мне летать хочется…
— Гадкий утенок… — пробормотал Дмитрий Николаевич и спохватился: — Это из сказки датского писателя Андерсена. Знаешь такую?
— Не-ет, — недоуменно сдвинула бровки Варенька. — Я и про писателя такого не слышала…
— Ну, тогда слушай…
В гостинице Большой Северной Лазарева на входе перехватила Екатерина Александровна.
— Боже мой, Дмитрий Николаевич! — всплеснула она руками. — Что с Вами сотворили эти гусары?
— Что — не помню, но жить оставили, — слабо пошутил гульливый шансонье.
— Варя была всю ночь с Вами? — блеснул огонек в глазах Галченковой, который показался Лазареву ревнивым.
— Да, в роли охранницы. Иначе бы не выжил.
— Где же она?
— Поехала домой, — повел плечом Лазарев.
— Она помнит, что должна сегодня петь с Алексеем?
— Ну, она-то не пила. Значит, помнит…
— Много денег подзашибли? — не удержалась от лишнего вопроса хозяйка.
— Не считал. Они у Вари…
— У Вари, значит… Ну, ну…
И будущая княгиня Вачнадзе (Лазарев воспринимал ее только так), вконец раздосадованная, стремительно удалилась от развратного и тупого горлодера.
Глава девятая, в которой герой знакомится с женой одного издателя и любовницей другого
Наконец этот день настал: Дмитрий Николаевич решился идти со своей рукописью в журнал «Современник». Перед выходом из обжитого гостиничного номера он открыл первую страницу и перечел:
Лазарев Д. Н.
Все периоды и фазы Второй французской революции (1848–1852 г.г.)
(реферат монографии К. Г. Маркса «18 брюмера Луи-Бонапарта»)
Со времени начала революции 1848 г. во Франции прошло около 13 лет, но русское, да и все европейские общества до сих пор не имеют ясного представления о ее ходе, приведшем, как и в первой революции, к узурпации власти диктатором. Вышло, впрочем, немало работ, посвященным этим событиям, в том числе едко-язвительная «Наполеон Малый» Виктора Гюго и героически-апологическая «Государственный переворот» Прудона, но воссоздать все ее периоды и фазы, обусловленные борьбой различных партий и стоящих за ними социальных слоев общества удалось, на мой взгляд, только набирающему все большую известность немецкому публицисту и экономисту Карлу Г. Марксу. Его небольшая по объему работа «18 брюмера Луи-Бонапарта» была написана в 1852 г по заказу американского издателя И. Вейдемейера для его нью-йоркского журнала «Die Revolution» и издана пока только там (в количестве 1000 экз).
В начале монографии Маркс цитирует Гегеля «все великие исторические события и личности появляются, как правило, дважды», но прибавляет от себя «первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса». Метко сказано! В доказательство он приводит деятелей второй и первой французской революций: Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Луи Бонапарт (племянник) вместо Наполеона Бонапарта (своего дяди). Я от себя добавил бы Нерона вместо Цезаря, безвольного Людовика 15 вместо деспотичного Людовика 14, а в России Павла I вместо Петра I…
Спустившись глазами к концу реферата, Лазарев перечел справку, данную им по поводу личности Карла Маркса:
Карл Генрих Маркс (р. в 1818 г. в г. Трир, Рейнланд-Пфальц, обучался в университетах Бонна и Берлина, был редактором газет Рейнской и Ново-Рейнской (в Кельне) и «Немецко-французского ежегодника» (в Париже), занимался публицистикой в Брюсселе, сейчас разрабатывает новую экономическую теорию в Лондоне. Основные труды:
1) Die heilige Familie oder Kritik der kritischen Kritik (Gegen Bruno Bauer) — den Fridrich Engels und Karl Marx. Frankfurt a. M., 1845
2) Misire de la Philosophie. Reponse a «La Philosophie de la Misere» de m. Proudhon. La comp. de Karl Marx. Paris, 1847
3) Manifest der Kommunistischen Partei. London, 46, Liverpool Street. 1848.
4) Die Revolution. J. Werdemeher. «Der 18te Brumaire des Lois Napoleon» von Karl Marx. New Jork, 1852.
5) Zur Kritik der politischen Oekonomie von Karl Marx. Berlin. 1859.
«Что ж, годится, можно показать революционным демократам». И двинулся на Литейный проспект, к дому 36, где в квартире Панаевых давно прижился главный редактор «Современника» Н. А. Некрасов, а с ним и вся редакция журнала. Подойдя к заветной двери, Дмитрий Николаевич немного постоял, успокаиваясь («Что ты затрепетал, как школьница перед дефлорацией, там хорошо знакомые тебе по фото и книгам люди, которые рады каждому автору…»), потом решительно вошел в подъезд, поднялся по устланной ковром пологой лестнице на второй этаж, к очередной двери и нажал рычажок звонка.
Дверь открыла девица в переднике, выслушала сбивчивые слова посетителя о необходимости видеть редактора, чуток ему улыбнулась, пригласила войти и немного посидеть в кресле, а сама уметелила вглубь квартиры. Через пару минут из этих же глубин на пороге приемной комнаты появилась явная дама: черноволосая (с той же прической, что видывал позавчера на гусарских женах), лет под сорок (?), в приталенном сборчатом шифоновом (?) платье с почти гимназическим кружевным воротничком. Носик островат, взгляд проницателен, грудь вяловата, но притом создается впечатление еще вполне сексапильной особы. «Панаева» — решил Лазарев и тотчас услышал:
— Я — Панаева Авдотья Яковлевна, жена издателя журнала «Современник». А Вы…
— Лазарев Дмитрий Николаевич, начинающий публицист. Принес реферат на монографию гениального, по-моему, современного немецкого мыслителя по фамилии Маркс…
— Ничего о нем не слышала, — молвила дама, продолжая вглядываться в моложавого и так непохожего на окружающих ее мужчин посетителя. — О чем же он пишет?
— О причинах и закономерном конце Второй французской революции. Вот, можете полистать…
Панаева взяла было листы, пробежала глазами первую страницу и отложила рукопись на столик.
— Я не очень разбираюсь в борьбе политических партий, мне более интересны входящие в них люди с их личными устремлениями, судьбами, движениями душ… Вы, кстати, к какой партии себя относите?
— Вы подумаете, что я к Вам подольщаюсь, но мне тоже интересны сами люди, причем именно из разных сословий и партий. Я люблю с ними разговаривать и всегда нахожу душевные контакты с каждым. Так что, наверное, я либерал. При этом всей душой желаю переустройства существующего общества на демократических принципах…