Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 15)
— Чем ответите на эту эскападу, Дмитрий Николаевич? — спросил, улыбаясь, губернатор.
— Идти в политике путями мести — заранее обречь себя на международную изоляцию. Более приемлема практика сдерживаний и противовесов. Но наиболее правильным мне представляется стратегический подход, на дальнюю перспективу. И в этой перспективе создание единого государства на территории США нежелательно.
— Почему это? — взвился князь Гагарин. — Уж нам-то они помешать никак не могут. Ибо находятся в 20 тысячах километров, на противоположной стороне Земли!
— Население США стремительно растет за счет иммиграции, территория ее все увеличивается, уступая лишь России, Канаде и Китаю, она богата полезными ископаемыми и почти на всей площади плодородна. Через 50–70 лет она может стать самой могучей страной мира. К тому времени многократно возрастет скорость и вместимость кораблей и экспансия США станет почти неминуемой. Надо это России?
— Ну, напугал! — фыркнул Гагарин. — Мало ли что будет через столько лет… Да и будет ли?
— «Надеясь на лучшее, готовься к худшему». Это высказывание какого-то китайского мудреца, имя которого исчезло из памяти людей, а цитата осталась.
— Очень мудрая мысль, — кивнул Тучков. — Когда я встречусь с канцлером Горчаковым, то расскажу ему о Вашем мнении, Дмитрий Николаевич, по поводу США.
Вдруг дверь в курительную комнату приотворилась.
— Павел Алексеевич! — раздался женский голос. — Вы неприлично манкируете женским обществом. Нам всем хочется послушать романсы в исполнении Дмитрия Николаевича…
— Хорошо, Лизонька, сейчас придем.
Глава девятнадцатая, в которой герой увидел, что зародил сомнения в предтечах «Земли и воли»
С легкой тревогой шел Лазарев в редакцию «Современника»: как-то революционеры-демократы оценили «Манифест»? Вернее, его реферат по нему… Впрочем, может их и нет никого и его встретит только пылкая Дотти?
В редакции были все, кроме как раз Панаевой и ее мужа. И все (Некрасов, Чернышевский и Добролюбов) посмотрели на Лазарева как то по-новому — будто только сейчас разглядели.
— Долгонько Вы шли к нам в этот раз, — сказал Некрасов. — Правда, Авдотья Яковлевна пояснила, что Вы крутите какое-то колесо, откуда деньги появляются…
Вместо ответа Дмитрий поднял плечи, слегка развел руки, и все рассмеялись. Но потом вновь насупились.
— Ваш Маркс куда злее оказался, чем мы предполагали, — сказал Чернышевский. — И помасштабнее, чем мы, бедные. Ему весь мир подавай на растерзание. Впрочем, туда такому миру и дорога!
— Вы же мастер скруглять углы, — добавил Добролюбов. — Ваш вариант «Манифеста» в два раза беззубее.
— Зато его можно будет, наверно, опубликовать в вашем журнале, — парировал Дмитрий.
— Не знаю-ю… — с сомнением протянул Некрасов. — Цензоры с каждым месяцем к нам пристрастнее. Лучше бы погодить с публикованием. Надо дождаться реформы, может ее результаты будут благоприятнее, чем мы думаем.
— Я тоже считаю, что погодить, — поддержал Чернышевский, — но по другой причине. Надо бы самим понять, что это за пролетариат, которому предстоит править будущим. У римлян так называли неимущих граждан, которые кормились за счет общества и ни в чем не были задействованы, кроме как в производстве потомства для государства.
— Именно они кричали «Хлеба и зрелищ»! А их детей забирали в солдаты, — вставил Добролюбов.
— Сисмонди в 1803 г. тоже назвал пролетариями неимущих людей, живущих сегодняшним днем, — продолжил Чернышевский, — но в целом в последние годы к пролетариату стали относить промышленных рабочих. И вот перед нами этот «Манифест», который понятие «пролетариат» сильно расширил, по которому бывают пролетарии и умственного труда — в общем, любой человек, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда; лиши его работы и он будет вынужден умереть.
— Значит, мы с Вами пролетарии, Николай Гаврилович, — заулыбался Добролюбов. — У нас ведь нет ни дома, ни наследства, ни синекуры какой-нибудь, нас кормит исключительно Николай Алексеевич — за то, что мы пишем статьи в его журнал, а он в результате хорошо продается и приносит этому злодею неплохую прибыль.
— Злодей, это точно, — кивнул головой Чернышевский. — Правда во времена не столь отдаленные и он был пролетарием, причем самого низкого разбора: снимал угол в подвале, ел преимущественно черный хлеб, бывал и в ночлежке. Если бы не художник Данненберг, его приютивший, так и сгинул бы, пожалуй.
— А может ли он снова стать пролетарием? — картинно задумался Добролюбов.
— А ведь может! — почти радостно сообщил Чернышевский. — Пойдет в Английский клуб еще раз от графа Адлерберга или министра Абазы рубликов нащипать, да и проиграется в пух и прах. Придется ему и Грешнево свое продать и журнал наш любимый, да к нам, поденщикам литературным, и присоединиться. Тяжеловато Вам будет, Николай Алексеевич, после устриц и трюфелей снова на хлеб переходить…
— Эх, молодежь, — разулыбался Некрасов. — Любите понасмешничать над больным человеком. Что касается моего впадения в ничтожество? Думаю, мои многочисленные друзья так низко упасть не дадут, поддержат.
— С Марксом, пожалуй, стоит согласиться, — вернулся к теме беседы Чернышевский. — Отдать мир под власть рабочих как-то страшновато. А вот если под власть всех трудящихся — другое дело. К ним ведь и крестьяне относятся. Вот трудяги, так трудяги. К тому же их всех больше…
— Все течет, все изменяется, — заговорил вдруг Лазарев. — Крестьян с полей могут вытеснить машины — как это уже происходит в развитой промышленности Англии.
— Какие машины? — удивился Добролюбов. — На заводах и фабриках есть станки с паровым приводом, но что можно предложить на сельскохозяйственных работах?
— В Англии уже широко используются конные сеялки, а также паровые молотилки и мельницы. По дорогам ездят паромобили, которые можно будет приспособить для пахоты, боронования или уборки урожая — просто никто еще не додумался. Все это приведет неумолимо к сокращению сельского населения.
— Верится с трудом, — сказал Некрасов. — Хотя облегчить труд крестьянину было бы хорошо… А Вы видели эти паромобили?
— Нет, но знаю, что вполне комфортный паровой омнибус ходит регулярно между Лондоном и курортным городом Батом.
— Крестьянской общине беды от машин не будет, — заявил Чернышевский. — Она станет производительнее, богаче, у крестьянина появится, наконец, свободное время, которое он сможет употребить на развитие себя и своих детей.
— Прежде всего, у него появятся деньги, — возразил Лазарев, — которые он обязательно захочет вложить в выгодное дело — как это уже сделали многие зажиточные крестьяне, ставшие потом мелкими, а то и крупными купцами или промышленниками. Такова природа мелких собственников, которыми крестьяне и являются.
— А ведь Дмитрий Николаевич, наверно, прав, — задумчиво произнес Добролюбов. — Все наши надежды на социалистический характер русских крестьянских общин построены на зыбкой основе. Мы будем втолковывать им одно, а они задумают совсем другое…
Глава двадцатая, в которой в героя влюбляется дворянка
Вечерний концерт в ресторане гостиницы «Северной» был в разгаре, когда к нему присоединился припоздавший Лазарев. Мог бы и не присоединяться, так как вернувшийся Алексей успешно его заменял, но душа в связи с удачей в «Современнике» просилась наружу, а Митя уже привык делать это в песенной форме. Выступал он опять с масками из папье-маше (удалой гусар и томный поэт) и надел сначала «поэта», так как хотелось спеть недавно им переделанную песню «Ностальгия». Он пошептался с Шишкиным, оркестр заиграл проникновенное вступление, а Митя подошел к краю эстрады (без гитары), пробежал взглядом по рядам как всегда полного зала и начал:
Пережидая проигрыш, он вернулся к тому смутному виденью, что зацепил уголком глаза при взгляде на зрительный зал и вновь вгляделся в задний ряд: да вот же она, сидит на стуле и тянет шею, вглядываясь в него — точно, дочь Тучкова, Александра! Которая сунула ему украдкой записку в конце того затянувшегося обеда и в ней значилось: — «Я скоро приеду в Петербург, чтобы встретиться с Вами! Саша». Для чего? И что это там группка офицеров возле нее активничает?
Но проигрыш закончился:
Переждав аплодисменты, Дмитрий Николаевич спрыгнул с эстрады в зал и пошел меж зрителей к той самой девушке. На подходе он увидел, что один из офицеров пытается взять ее за руку. Соседка Тучковой, дама лет под 40, сильно шлепнула веером по руке наглеца. Тот свирепо на нее посмотрел, но здесь уже и Митя подоспел. Он учтиво поклонился девушке и сказал:
— Благодарю Вас, Александра Павловна, что Вы откликнулись на мое приглашение. Прошу пройти со мной в первый ряд, там Вам будет удобнее.
— Я тоже Вас благодарю, мсье Персонн. Со мной моя кузина, Анна Алексеевна…
Лазарев тотчас крикнул стоящему позади зрителей метрдотелю: