Николай Васильев – Петербургский пленник (страница 11)
Переждав неизбежные аплодисменты, Дмитрий сказал:
— Что это еще за театр варьете? — хотите спросить вы. — Да примерно то самое, что вы уже получили в этом самом зале, то есть душевные песни и романсы под декламации, а также раскованные танцы и зонги в исполнении милых певиц. Один такой зонг сейчас прозвучит перед вами в исполнении новой звезды петербургского шансона — Полины! Песня необычная, пикантная, но достает, по-моему, до дна мужской души! Прошу, Поленька!
Загримированная под женщину-вамп Полина в черном узком кружевном платье (сшили стремительно те самые белошвейки!) и в туфлях на высоких-высоких каблуках (постарались за хорошие деньги обувщики, а дева училась ходить часа два!) подошла, безбожно изгибая талию, к «мсье Персонну», взяла у него гитару, сделала звучный аккорд и почти сказала доверительно в зал:
И после ропота слушателей продолжила:
А потом смело:
Глава четырнадцатая, в которой герой обретает кучу любовниц
Поздним вечером того же дня в труппе, в номере Лазарева произошел бунт. Бунтовала ожидаемо Варя, но с неожиданной силой. Дождавшись ухода Полины в свой номер, она смело набросилась на Дмитрия Николаевича:
— Где Вы откопали эту фифу? По-моему, она очень похожа на проститутку, про которую поет! Совершенно никакого стеснения! И так и смотрит, чтобы залезть к Вам в постель! Или она в ней уже побывала? Почему ей можно все, а мне ничего? Я не поеду сегодня домой, а останусь здесь. Пусть только явится, я ей волосы повыдеру!
— Варя, — попробовал увещевать ее Алексей. — Побойся Бога, что ты говоришь!
— А ты не вмешивайся! — отрезала бывшая прима. — От тебя нет никакого толка! Завалил своими цветами! Хотя бы поинтересовался, какие мне на самом деле нравятся… Одни краснющие розы!
— Красные розы символизируют любовь и страсть, — вступился за Алешу Дмитрий.
— Много Вы в любви понимаете! Она бывает невыносима! Или только женское сердце способно так щемяще болеть от любви? Вы же, грубые мужланы, годитесь только на эту самую страсть!
— Поедемте домой, Варвара Тимофеевна, — проникновенно молвил Алексей. — Христом Богом прошу…
— Уезжай Алеша, — так же проникновенно ответила Варя. — И не дари мне больше цветы. Хорошо?
Алексей посмотрел на нее с отчаянием, повернулся и стремительно вышел из комнаты. За ним вышли и все оркестранты.
Дмитрий прошел раз мимо умолкшей девушки, другой и заговорил медленно сам:
— Когда бы жизнь домашним кругом… Помнишь эти стихи, Варя?
— Помню, — глухо сказала Варя.
— Так вот, домашний круг у меня есть. Он далеко, очень далеко отсюда, но я помню о нем. Здесь я улыбаюсь и пою, пытаясь сделать людей чуточку счастливее, но на сердце у меня всегда есть частица скорби. Поэтому многие мои песни печальны. Вам, моим помощницам, я кажусь, наверно, демоническим мужчиной, идеальным объектом страсти, а может и любви. Но и мне не чуждо чувство прекрасного, особенно того, что заключено в вас, девушках. Да, Варенька, Полина тоже, на мой взгляд, прекрасна и тоже заслуживает любви. Притом, что ни тебе, ни ей я любви как раз дать не могу, не имею права. Что мне остается вам предложить? Только ту саму страсть, которую ты так осуждаешь…
— Я не осуждаю, — подняла глаза Варя, — я ее желаю и боюсь. Но испытать ее я хочу только с Вами, только Вы будите во мне эту бурю темных чувств!
— О-ох, Варенька… Хорошо, будь по-твоему. Я сейчас минут на десять тебя покину, а ты разбери пока кровать и устраивайся в ней.
— К ней пойдете?
— Она тоже человек и пары слов на ночь заслуживает. Прекрати волноваться, Варя. Все будет у нас с тобой прекрасно: и слова, и чувства, и ласки. Жди.
С того памятного вечера интимная жизнь Лазарева нормализовалась — правда, в шведском варианте. Да и то не в шведском (втроем они в постель не ложились), а, пожалуй, в мусульманском. Главное, девушки совершенно успокоились (брак с любовником им не светил) и как любовницы и сотрудницы они были выше всяких похвал. Вот только Алексей взбрыкнул и ушел от них в другой ресторан, где стал исполнять набор уже заученных песен — да бог с ним, не обеднеем.
Удалось найти и делового антрепренера, который энергично взялся за организацию гастролей «Варьете мсье Персонн» в Москве: отпечатал рекламные объявления с удачными фотографиями артистов и договорился о недельном ежевечернем выступлении в ресторане «Яр», что в Петровском парке (регулярной оккупации ресторана цыганами тогда еще не было). Владелец ресторана был по случаю на выступлении «мсье Персонн» в «Северной» и потому сразу согласился на дорогущий контракт: по 1000 руб за вечер! Что ж, теперь надо подобрать специфическую программу для москвичей, отшлифовать исполнение всеми певцами и оркестром, а также танцевальные номера в исполнении гибких девушек. Сшить еще несколько экстравагантных костюмов, ибо зрелищность — наше все! Еще дал задание антрепренеру раздобыть аккордеон, хоть в Вене, на их родине — конечно, для песни, «Чистые пруды».
За всей этой предгастрольной кутерьмой Лазарев чуть не забыл об обещанном реферате «Манифеста» для «Современника», но чуть не считается: посидел плотно неделю в предобеденное время в публичке и создал оговоренные два варианта: резкий, без экивоков и дипломатичный, но по существу верный. Тотчас и понес их на Литейный проспект.
— Забыли Вы нас, Дмитрий Николаевич, совсем забыли, — мягко укорила Лазарева Авдотья Яковлевна, одетая в этот раз по-домашнему, в мужской шлафрок с кистями, из-под которого выглядывал шелковый пеньюар. Она при этом вовсе не была смущена, но, похоже, искала признаки смущения у визитера.
— Я, оказывается, очень деловой человек, Авдотья Яковлевна, — улыбнулся Лазарев. — Кручусь подобно известной белке, но результат есть, вместо скорлупок из моего колеса сыплются денежки.
— Нам Иван рассказывал, как ловко вы с ним на пару обыграли кого-то в клубе. Там колесо установили?
— Упаси бог. В клубе люди бывают обидчивы: иного обыграешь, а он за пистолет хватается. А я не стрелок, нет.
— Точно не стрелок? А по женской части?
— Господи! У него слова вообще во рту не держатся? Клялся ведь, что ни-ко-му!
— Не переживайте так. Мы все понимаем, я то есть. Вы человек молодой и живете здесь без жены. Девушки на Вас явно поглядывают. А тут еще шальные деньги свалились, да повеса Панаев под боком — вот и оскоромились…
Лазарев потоптался, изображая то самое смущение, и Панаева рассмеялась:
— Давайте ваши бумаги. Редакторов опять сегодня нет, они все на обеде у одного писателя средней руки, который так их благодарит за публикацию. И если дела Ваши позволяют, то выпейте со мной чаю и расскажите о чем угодно. Мне нравится Ваша манера рассказывать.
После этих слов она вдруг подняла полуобнаженную руку к прическе, повернулась вполоборота и взглянула на него из-под приопущенных век.
— «Мать моя женщина, да ведь она меня клеит!» — осознал Лазарев и тотчас ощутил давление в чреслах. — «А почему, собственно, нет? Ее пикантность я давно оценил и она это, видимо, поняла». Краснея против воли, но и наглея, он сказал:
— С удовольствием, Дотти…