Николай Вардин – Последнее чувство (страница 3)

А потом пришла простая мысль, холодная и ясная, как стекло: раз что-то можно купить – значит, это можно и продать. И если система продаёт тебе твоё же спокойствие, то почему бы не продать ей то, что она вырезала? За хорошую цену.

Так я стал «сборщиком». Не сразу курьером. Сначала просто искал «доноров». Тех, у кого эмоции были ещё дикими, аутентичными, не заражёнными системой. Чаще всего это были люди из «серых» кварталов, те, кто жил на базовом пакете и чьи чувства не интересовали «Ауру», пока те не выходили за рамки. Старик, тоскующий по умершей собаке. Подросток, впервые испытавший унизительную, жгучую ревность. Женщина, знавшая тихую, всепоглощающую радость материнства, которая даже близко не походила на «Радость семейного уикенда» из каталога. Я платил им крохи – те же «вибы», но для них это были целые состояния. А потом, с помощью портативного, нелегального считывателя, извлекал эмоцию, фильтровал её от личности, упаковывал в сырой цифровой кристалл. Это был тяжёлый, грязный процесс. И опасный. Потому что «Аура» сканировала не только эмоции, но и их всплески, и незаконное извлечение было как выстрел на полигоне для её датчиков.

Именно тогда я впервые надел блокиратор. Не такой сложный, как сейчас. Примитивный щит, который просто глушил внешние эмоциональные сигналы, не давая им проникнуть в мою собственную «Ауру» и создать подозрительный диссонанс. Он же защищал меня от обратного удара – от возможности «заразиться» тем грузом, который я нёс. Потому что эмоции, особенно запретные, – это не просто данные. Они липкие. Заразные. Несёшь в кармане «Панику», и собственная тревога начинает ползти вверх по позвоночнику. Несёшь «Ненависть», и начинаешь злиться на каждую мелочь.

Чёрные курьеры – «эмо-жокеи», как нас иногда называют, – это особая порода. Мы не команда. Мы одиночки, которые знают друг друга в лицо по сводкам и иногда пересекаются на нейтральных точках – в архаичных интернет-кафе, в заброшенных церквях старого города, где сигнал «Ауры» глохнет. Мы редко разговариваем. Кивок. Обмен чипами. Взгляд, оценивающий состояние блокиратора другого. Если огонёк зелёный – всё чисто. Если мигает или красный – держись подальше. Такой курьер либо уже «подсел» на свой товар, либо его психика дала течь, и он вот-вот станет проблемой для всех. Проблемы «санитары» Неотопии решают быстро и тихо.

У каждого свои методы. Кто-то, как я, полагается на технологию и холодный расчёт. Другие – на интуицию и старые, «допотопные» способы маскировки в толпе. Третьи нанимают банды «серых» для прикрытия. Но все мы носим блокираторы. Это наш священный талисман, наш ковчег в море искусственных и диких чувств. Без него долго не живут. Либо сходят с ума, смешав в голове десяток чужих, самых сильных переживаний, либо их накрывают «санитары», засёкшие незащищённый эмоциональный всплеск.

Я дошёл до маглев-станции, предъявил на входе свой цифровой пропуск – поддельный, но очень качественный. В вагоне было полупусто. Я сел у окна. Следующая остановка – док-станция «Терминал-7». Там меня ждёт новый груз. Новые «вибы». Новой порция риска.

Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Обычное лицо. Ничем не примечательное. Идеальная маска для курьера. А под курткой, на запястье, тихо жужжал и светился зелёным мой блокиратор. Маленькая коробочка, отделявшая меня от того мира, который я когда-то с таким удовольствием потреблял. И от того дикого мира, который я теперь продавал.

Всё крутится по циклу. Ты начинаешь как потребитель. Потом понимаешь, что можешь быть дилером. А потом остаёшься лишь проводником, тенью с зелёным огоньком. И ты больше боишься, что этот огонёк потухнет, чем пули или тюрьмы. Потому что, если он потухнет, ты останешься один на один со всем этим. Со всеми этими чувствами, своими и чужими. И неизвестно, что страшнее.

Маглев выдохнул меня на платформу окраинного транспортного узла. Воздух здесь был другим – не сладковатым от ароматизаторов, а пропахшим озоном от старых конденсаторов, маслом и пылью. «Терминал-7» не значился на официальных картах. Это был узел на стыке систем: здесь сходились заброшенные грузовые тоннели, дренажные коллекторы и вентиляционные шахты небоскрёбов. Идеальное место для вещей, которым не положено появляться на свет.

Я спустился по ржавой лестнице с платформы в основной зал. Огромное пространство бывшего логистического центра, освещённое тусклыми аварийными лампами и мерцающими неоновыми трубками, которые кто-то притащил сюда десятилетия назад. Воздух висел неподвижный, тяжёлый. Вдалеке слышался гул генераторов и эхо капель с протекающего купола.

Здесь не было толп. Здесь были фигуры. Одиночные, закутанные в тёмное, они двигались бесшумными тенями между грудами старого оборудования, обменных пунктов из листового металла и кабинок для сделок. Никаких голограмм Гранта. Никакой фоновой музыки. Только тихий шёпот радиопереговоров в компактных наушниках и мерцание экранов портативных терминалов. Атмосфера напряжённого, но привычного спокойствия. Каждый знал правила: никаких всплесков, никаких ссор, быстрый обмен и растворение в темноте.

Мой пункт – кабинка «Дельта-12», заваленная ящиками с устаревшими биочипами. Контакт – человек по кличке «Механик». Он не только передавал грузы, но и чинил блокираторы. Его я и искал после того напряжения с Вейлом. Нужно было проверить щит.

Я уже был в двадцати шагах от кабинки, когда тишину разорвало.

Сначала это был звук – низкий, нарастающий гул, не похожий ни на что здесь обычное. Звук мощных антигравов, работающих на пределе. Потом – свет. Резкие, слепящие лучи, ворвавшиеся с трех сторон одновременно через аварийные ворота и разгрузочные люки. Они выхватывали из полумрака замершие фигуры курьеров, широко раскрытые от шока глаза, руки, тянущиеся к поясам и внутренним карманам.

«Санитары».

Они не кричали «Стоять!» или «Руки вверх!». Они входили молча, стремительно, неумолимо. Чёрная матовая броня без опознавательных знаков, шлемы с щелевидными визорами, излучающими слабое свечение. В руках – не оружие в классическом понимании, а эмпат-пушки и нейрогасители. Оружие, бьющее по психике, по «Ауре».

Хаос вспыхнул мгновенно, но это был странный, приглушённый хаос. Кто-то кинулся бежать – и рухнул на пол, сражённый невидимым импульсом, вызывающим мгновенную кататонию. Другой попытался выбросить кристалл с грузом – его рука дёрнулась и повисла плетью, нейромышечная блокада. Криков почти не было – только хрипы, всхлипы и глухие удары тел о металл.

Мозг отключил все лишние мысли. Сработал чистый, отточенный инстинкт выживания. Я не побежал к выходу – там уже смыкался световой кордон. Я рванулся вглубь терминала, туда, где тьма была гуще, а груды хлама – выше. Блокиратор на запястье заныл тонким, тревожным звуком – он фиксировал мощные психотропные помехи.

Я нырнул за опрокинутый контейнер, прижался к холодной ржавой стенке. Сердце колотилось, но дыхание я контролировал, делал его беззвучным, неглубоким. Глаза анализировали ситуацию. Они действовали слаженно, отсекая пути к отступлению. Их было не менее дюжины.

И вот я увидел его. В трёх десятках метров, возле кабинки «Омега-3». Спарк. Молодой парень, дерзкий, любивший риск. Мы иногда пересекались. Он носил красный шнурок на блокираторе – на удачу. Сейчас он метался, пытался прорваться через узкий проход между генераторами. Он был быстр. Но не быстрее луча эмпат-пушки.

Я видел, как луч, видимый лишь как дрожание воздуха, настиг его. Спарк замер на бегу, будто споткнулся о невидимую стену. Его тело согнулось в неестественной судороге. По лицу, искажённому гримасой немого крика, потекли слёзы – это был побочный эффект от подавления нейротрансмиттеров страха и паники. Он не упал. Он просто обмяк, стоя на коленях, трясясь мелкой дрожью. Двое «санитаров» молча подошли к нему. Один ввёл ему в шею шприц с седативным коктейлем. Другой снял с его запястья блокиратор, разломил его и бросил обломки на пол. Затем они взяли его под руки и потащили к световому коридору. Без усилий. Без эмоций. Как выносили мешок с мусором.

Взгляд Спарка, мутный от химикатов и шока, на секунду встретился с моим из-за укрытия. В нём не было просьбы о помощи. Только животный, беспомощный ужас. И понимание. Понимание того, что его карьера, его свобода, а может, и личность – закончились. Его загрузят в чёрный аэрофургон и увезут в психокоррекционный изолятор. На перезапись. На стерилизацию.

И в этот момент я осознал, что моё укрытие больше не укрытие. Один из «санитаров», сканируя помещение каким-то сенсором на перчатке, медленно, но верно поворачивал голову в мою сторону. Его визор замер на контуре моего контейнера.

Мыслей не было. Было действие. Я оттолкнулся от стенки и рванул не от света, а сквозь ближайший луч, в слепую зону за его источником. Это было против всех инстинктов. Луч скользнул по моей спине. Блокиратор взвыл пронзительно, а в голове на долю секунды вспыхнула белая, невыносимая какофония – обрывки тысячи чужих паник, подавленных системой. Я едва не рухнул. Но щит выдержал. Я вкатился в тёмный проём разбитого вентиляционного тоннеля.

Сзади послышался мягкий шум шагов, ускоряющихся. Меня заметили.