Николай Вардин – Без вдохновения. Писательское ремесло (страница 1)
Николай Вардин
Без вдохновения. Писательское ремесло
Введение. Писатель – это профессия, а не призвание
Я не верю в талант.
Звучит вызывающе, особенно для человека, который берётся писать книгу о писательском мастерстве. Однако позвольте сразу договориться о терминах. Я не отрицаю существования того, что принято называть «искрой Божьей», – врождённой способности одного человека складывать слова лучше, чем другого. Безусловно, люди рождаются с разными задатками: кому-то легче даётся математика, кому-то – музыка, а кто-то с детства чувствует ритм текста.
Но если оставить за скобками мистику, которой так любят окружать литературный труд, то талант – это лишь вектор. Это чуть более короткая дорога к старту. Однако он никогда не заменяет самого главного: способности сесть и писать. Сегодня. Завтра. Послезавтра. После сотого отказа от издательства и после разгромной рецензии от первого читателя.
Существует устойчивый миф, что писательство – это удел избранных, которым является муза по расписанию. Это опасное заблуждение. Оно превращает литературу из ремесла в шаманство, а автора – в заложника вдохновения. За долгие годы работы с текстом я убедился: муза приходит не к тем, кто ждёт, а к тем, кто уже работает. Она приходит как награда, как состояние потока, которое случается на десятом часу корпения над черновиком. Вдохновение – это не причина начать, а следствие процесса.
Эта книга родилась из сугубо практической потребности. Долгое время я собирал статьи, лекции, письма и дневники профессиональных литераторов – от Чарльза Диккенса до Умберто Эко, от Антона Чехова до Стивена Кинга. Меня интересовала не магия творчества, а технология. Как именно они это делали? В котором часу садились за стол? Сколько страниц выбрасывали? Как выстраивали сюжет, если не было «наития»? Постепенно стало очевидно, что при внешней несхожести стилей и эпох у всех больших авторов есть общая база: набор рабочих инструментов, понимание структуры и железная дисциплина.
В этой книге я выступаю не столько автором, сколько составителем. Моя задача – систематизировать тот опыт, который уже наработан мировой литературой, разложить его по полкам и избавить вас от необходимости искать крупицы знаний в десятках разных источников. Мне самому не хватало такой книги: практичной, без эзотерики и воды, построенной на реальных примерах из классики.
Поэтому здесь нет советов из серии «просто почувствуй своего героя» или «позволь истории вести тебя». Здесь есть главы о том, как устроен трёхактный сюжет, как работает точка невозврата, как сделать диалог живым, а описание – невидимым для глаза, но осязаемым для воображения. Мы будем говорить о тексте как об инженерном сооружении: с несущими конструкциями, фундаментом и кровлей.
Почему так важно говорить об этом именно сейчас? Потому что в эпоху, когда опубликовать книгу может любой, имеющий доступ к интернету, читатель стал разборчивее. Он не прощает скуки, фальши и любительщины. Конкуренция идёт уже не на уровне идеи – идей много, – а на уровне исполнения. И здесь побеждает не самый талантливый, а самый профессиональный.
Эта книга построена как рабочий инструмент. Вы можете читать её линейно, двигаясь от первого черновика к финальной редактуре, что особенно полезно новичкам. А можете использовать её как навигатор: застряли на середине романа – открываете главу о «болоте» сюжета; не клеится диалог – идёте в соответствующий раздел. Каждая часть здесь самодостаточна, но вместе они складываются в полную картину производства текста.
О чём важно договориться на берегу. Мы будем много говорить о правилах. Но цель этой книги – не заставить вас писать по шаблону, а дать вам набор инструментов, которыми вы сможете пользоваться осознанно. Великие писатели нарушали правила не потому, что не знали их, а потому что знали слишком хорошо. Чтобы сломать структуру, нужно сначала понять, как она работает.
Итак, мы начинаем путь. Путь, на котором нет места чудесам. Есть только вы, чистый лист и те инструменты, которые за сотни лет до нас отточили лучшие мастера слова.
Часть I. До первой строчки
Глава 1. Режим и ритуалы
В представлении непосвящённого читателя жизнь писателя окутана романтическим флёром: долгие прогулки в поисках вдохновения, мучительное ожидание музы, кофе и сигареты до самого рассвета. Однако изучение биографий и дневников профессиональных литераторов рисует иную картину. За большинством великих книг стоит не столько озарение, сколько жёсткая дисциплина и годами выработанные привычки. Писательский труд, как и любой другой, требует организации, и режим здесь – не враг свободе, а её единственный гарант.
Французский писатель Гюстав Флобер, пять лет создававший «Мадам Бовари», вёл размеренный, почти монашеский образ жизни. Он просыпался около десяти утра, не вставая с постели, читал почту и газеты, курил трубку, беседовал с матерью. Затем следовали ванна, завтрак, совмещённый с обедом, и прогулка. Один час он уделял преподаванию истории и географии своей племяннице, после чего до семи вечера читал. После обильного ужина и нескольких часов беседы с матерью, с наступлением ночи, Флобер наконец садился за письменный стол. Именно ночью, в абсолютной тишине, он работал до рассвета. Этот распорядок, зафиксированный в биографии, написанной Фредериком Брауном, не оставлял места случайностям. Флобер не ждал вдохновения – он создавал для него условия.
Но самым, пожалуй, известным апологетом режима в литературе XX века является Стивен Кинг. В своей автобиографической работе «Как писать книги» он подробно описал технологию превращения писательства в ежедневную привычку. Кинг не делает перерывов никогда – ни по праздникам, ни в день рождения. Его норма – две тысячи слов в день, что составляет примерно четыре-пять страниц готового текста. Каждое утро, около восьми часов, он садится за стол и работает до обеда, обычно до половины второго. Весь оставшийся день он свободен: читает, смотрит бейсбол, проводит время с семьёй. «Ваш график – прийти каждый день примерно в одно время, выйти, написав тысячу слов на бумаге или на диске, – существует, чтобы создать у вас привычку, научить видеть сны; точно так же, как готовит вас к обычному сну укладывание в кровать примерно в одно и то же время с одним и тем же ритуалом», – пишет Кинг. Для него режим – это способ приучить свой разум к «творческому сну», состоянию, в котором текст рождается без насилия над собой.
Подход Стивена Кинга перекликается с принципами другого мастера – Эрнеста Хемингуэя. Тот предпочитал работать на рассвете. «Когда я работаю над книгой или рассказом, я начинаю писать на рассвете, так рано, как только могу. В это время меня никто не отвлекает, довольно свежо или даже холодно, а мне бывает жарко, когда я пишу», – рассказывал он в интервью Paris Review. Хемингуэй тоже строго следил за своей продуктивностью и вёл учёт написанных слов, отмечая, сколько ему удалось создать за день – от 450 до 1250 слов. Важнейшим элементом его метода была остановка на полуслове: «Я обычно пишу до того момента, когда у меня ещё есть силы, но я уже знаю, что произойдёт потом. Я останавливаюсь и терплю до следующего утра». Этот приём позволял ему безболезненно возвращаться в текст на следующее утро, не тратя время на раскачку.
Аналогичного графика придерживается и японский классик Харуки Мураками. Когда он работает над романом, его режим становится бескомпромиссным: подъём в четыре утра и шесть часов непрерывной работы за столом. Во второй половине дня он бегает (ежедневно около десяти километров), плавает, читает и слушает музыку. В девять вечера он ложится спать. «Я придерживаюсь такого режима изо дня в день, без отклонений. Повтор сам по себе важен, он гипнотизирует и вводит в транс. Я погружаю себя в транс, чтобы достичь более глубоких слоёв сознания», – объясняет Мураками в книге «О чём я говорю, когда говорю о беге». Физическая нагрузка для него – не прихоть, а необходимое условие работоспособности, позволяющее выдерживать колоссальное напряжение творческого процесса.
Однако не все писатели были «жаворонками». История знает не меньше примеров продуктивной работы по ночам. Франц Кафка, вынужденный зарабатывать на жизнь страховым служащим, долгие годы существовал в изнурительном ритме. Его биограф Луис Бегли описывает этот распорядок так: после работы, которая заканчивалась в половине третьего, Кафка обедал, спал четыре часа, делал гимнастику, ужинал и садился писать только в одиннадцать вечера. Первый час уходил на чтение писем, и собственно творчество длилось с полуночи до двух или трёх ночи. «Из-за такого режима дня он постоянно находился на грани срыва, – пишет Бегли. – Когда ему говорили, что он мог бы организовать себе режим дня и получше, он отвечал: "Текущий вариант единственно возможен; если я его не вынесу, тем хуже; но я как-нибудь справлюсь"».
Ещё более экстремальным был график Оноре де Бальзака. Создатель «Человеческой комедии» работал циклами, которые сам называл «трудовыми оргиями». В шесть вечера он ложился спать, в час ночи вставал и семь часов подряд, не разгибаясь, писал. В восемь утра он позволял себе лечь на полтора часа, затем с половины десятого до четырёх дня снова работал, поглощая одну чашку кофе за другой. По подсчётам исследователей, он выпивал до пятидесяти чашек кофе в день. «Дни тают в моих руках, словно лёд от лучей солнца, – писал Бальзак в 1830 году. – Я не живу, я с чудовищной скоростью растрачиваю себя, но умру я от работы или от иной причины, невелика разница». Платой за такой ритм стало катастрофическое здоровье, но и наследие, оставленное писателем, говорит само за себя.