Николай Цед – Жизнь на два города (страница 3)
– Я вот помню, Тургенева в школе читали, так там они перепелами угощались.
Перепела на высокое собрание произвели впечатление, и предложение ветеринара Васи о перепелиной кухне было принято.
– Но где взять перепелов? – сурово вопросил председатель, подвергнув сомнениям Васину инициативу.– Фермы у нас нет, мы их не разводим. Но Вася и здесь нашелся, чем снискал глубокое уважение и расположение к своей персоне среди всех присутствовавших.
– Фермы, конечно, у нас нет, Пал Иваныч, а вот голубей на скотнике на всю деревню хватит с избытком. Наловим, ощипем, приготовим и подадим, как перепелов. А ферму, ферму скажем, недавно отстроили, завели перепелов заграничных и теперь продаем яйца и птицу, повышая доходность колхоза, а вас, гостей дорогих, деликатесным мясом потчуем.
Съезд сельхозударников, новаторов и тружеников нив и пашен прошел на ура. Председатель был отмечен высокой наградой за внедрение новых технологий, стая голубей на колхозном скотнике заметно поредела, не зная о том, что теперь они не голуби вовсе, а перепела, и распробовавшие вкус жители теперь подумывают о новом виде бизнеса: отлове голубей и продаже их на городском рынке райцентра Выдрино, выдавая за голландского особого перепела, взращенного на ферме их передового колхоза N.
Оказией, на обратной дороге из Тулы, я заглянул на несколько часов в Ясную Поляну. Это уже вторая командировка, когда мне удается посетить исторические места, связанные с жизнью людей, творческий гений которых известен всему миру. Еще только шагнув на территорию городских владений, я был очарован пологим холмом, на котором расположилась усадьба Толстых. По левую руку, сразу за входными воротами, огромный пруд с почерневшей от времени рубленой баней на берегу. Березовые аллеи, сад, конюшня, целая система небольших прудов, сохранившаяся стеклянная с бревенчатой северной стенкой оранжерейка, пасека и, конечно, дом графа с тем самым старинным кожаным диваном, о котором так тепло отзывался хозяин. Лев Николаевич говорил, что этот диван их семейная реликвия, потому что на нем рождались до него, родился он, его дочери и внуки.
Благо посетителей в доме находилось немного, мне не нужно было торопиться, и я с удовольствием рассматривал жилище Толстых, их быт, обстановку, сохранившиеся вещи и мебель. Увидел я и одну из тех книг, которые окружали духовный мир Толстого. Оказалось, что Толстой, как и Пушкин, любил Монтеня. Мне было приятно, когда я прочитал на обложке, лежащей на секретере книги – Мишель Монтень «Опыты». Я тоже люблю этого французского мыслителя, почти всегда таскаю с собой на выходные и часто беру в командировки.
Выйдя из дома Льва Николаевича, я долго гулял по аллеям усадьбы, размышляя о величии этого человека, о его сложном характере, о столь яркой, изобилующей неординарными поступками судьбе.
Уже заканчивая путешествие по владениям графа, я решил заглянуть в избу, расположенную поодаль от графских строений, более напоминавшую хижину, нежели что-то похожее на домик прислуги. Оказалось, что это не хижина вовсе, а самый что ни на есть дом кучера. Того самого кучера, с которым Толстой, запутавшись в себе, бежал от семьи изучать мир простолюдинов: тех людей, кому Толстой пытался подражать, надевая холщовые рубахи, подпоясанные веревкой, и сапоги – обувь по тем временам доступную далеко не каждому крестьянину.
Осмотрев нищенскую, убогую обстановку крытой соломой хижины кучера, я так и не смог понять бегство Толстого в мир. Ведь этот мир и все его самые безрадостные оттенки быта он мог постигать всего в нескольких шагах от собственных владений, поселившись на время в избе кучера.
Перетягивание каната, Греф и реформы
Утренний рейс начался как-то необычно. Не рассчитал время и приехал в аэропорт с большим запасом времени. Хотя последние километры и дотягивал на своей «ауди» как нельзя медленней, до вылета все же оставался еще битый час. Пришлось коротать время в Ирландском баре, дополняя все это свежими газетами и ирландским кофе, в который почему-то добавляют виски, размешивая его сливками. Кстати, вкус получается неплохой. Похоже, в Ирландии темное пиво и виски есть нечто такое, без чего их жизнь была бы не только скучна и пресна, но и не калорийна. А так с утра разогрелся кофе с вискариком, в обед улучшил пищеварение пивом, а вечером дополнил меню 2-3 стаканами виски, и день прошел не зря. Мне почему-то кажется, хоть я еще и не побывал в Ирландии, что их мужик чем-то схож с российским. Однажды, в самом зародыше перестройки, я был свидетелем довольно интересного события. После того, как Европа открыла наконец границы, а союз сбросил железный занавес, не помню по какому случаю, в Питер приехала делегация из Ирландии.
Встреча, сопровождение делегации и проводы проходили с большой помпой. Но запомнилась не столько стойкость ирландских парней по части выпивки, не водка с икрой и заваленные яствами столы – для нас это дело привычное, чего-чего, а принимать гостей у нас умеют не по высшему, а высочайшему классу, запомнилось другое.
С ирландской делегацией приехала группа спортсменов-кузнецов. Поначалу я никак не мог взять в толк, почему спортсмены-кузнецы. Оказалось, все очень просто: есть такая народная забава у ирландского народа – перетягивание каната. Поэтому днем они – кузнецы, а вечером, после работы, спортсмены-любители, забавляются перетягиванием толстой пеньковой веревки. Российский мужик тоже, как известно, традиционно любит побаловаться подобным развлечением. И, наверное, после кулачного боя село на село, улица на улицу на второе место можно твердо поставить перетягивание каната. Не знаю, как ирландцы на счет драк, но с канатом они дружат наравне с российским мужиком.
Как сейчас помню, матерые красномордые молодцы, ухватившись за толстую веревку, центнер весу каждый, набычившись и упершись ногами в прекрасный зеленый газон, полчаса вспахивали футбольное поле. Ровно столько времени понадобилось им лишь на первую попытку, чтобы сбить команду соперника с равновесия и перетянуть на свою сторону. А вообще, забава эта между кузнецами и собранными по такому случаю нашими штангистами-сборниками длилась более часа, в несколько попыток со сменой сторон и порчей футбольного газона.
Объявили посадку, и я, оставив ирландский бар и рассуждения о схожести ирландцев с русскими, направился по привычному маршруту в зону досмотра пассажиров. На этот раз посадка прошла быстро, и рейс отправили без задержки. Родная 154 «Тушка», ведомая опытным питерским экипажем, легко и непринужденно вспорхнула ввысь. Еще несколько минут, и, продырявив сплошную облачность, самолет ворвался в чистое небо.
Только-только зарождалась заря, открывая взору ярко-алую, огненную полоску на востоке и еще не успевшие рассеяться в небесной голубизне звезды. Облака, отражая первые, не окрепшие солнечные лучи, создавали причудливые светотени по всему горизонту. Когда смотришь на облака сверху, сквозь иллюминатор самолета, зрелище совсем иное, нежели наблюдать их с земли. Это фантастическое видение создает непередаваемые ощущения: перед взором предстают удивительные по насыщенности цветом краски, которых никогда не увидишь на земле. Солнце и небо во время утренней зари или на закате вечером – картина неподвластная ни одному художнику мира.
На глазах солнце захватывало все пространство на востоке, и спустя немного его яркие золотые лучи стали непереносимы для глаз. Я отвернулся, прикрыл до половины шторку иллюминатора и задремал.
Минут за 20 лету до Шереметьева объявили снижение, температуру в Москве и предстоящую посадку. Мне не нравится этот голос стюардессы, громко возвещающий о том, что нужно пристегнуться и приготовиться к посадке. Сначала она говорит на русском, потом на английском. Мне не приятно не потому, что у девушки плохой голос – дело не в голосе, а в том, что в такой момент внезапно просыпаешься, и остаток полета проходит в какой-то неспокойной дреме. Кстати, часто после объявления, просыпаясь, я иду освежиться в туалетную кабину: умыть лицо, затем протереть шею и грудь прохладной водой.
Сегодняшний день не стал исключением. Встав с кресла, я увидел знакомое лицо, но спросонья не мог вспомнить, кто этот человек. Скользнув еще раз по нему взглядом, я отметил нечто похожее на бороду и усы.
«Где-то я его видел, где-то видел», – не оставляла меня в покое навязчивая мысль.
Редкая, жидковатая бороденка, усы – чьи они, кому принадлежат, напрягал я память, проходя между рядами к кабине. Уже на обратном пути, возвращаясь на свое место, меня осенило: «Постой, постой, так это ж Греф Герман, наш министр экономики, как это я сразу не признал его».
Сидя в кресле, я, признаться, еще некоторое время рассуждал о его внешности. Министр, публичный человек, а вид какой-то неправильный, не соответствующий его колориту и весу. Неужели некому подсказать, что можно у него изменить к лучшему, подправить в образе. Сейчас ведь полно визажистов, имиджмейкеров и других профи, а впрочем, и без их подсказок, очевидно, что ему без бороды и усов было бы намного лучше. Вообще, раз уж речь зашла о Германе Оскаровиче, то, мне кажется, проблема в том, что его реформы не носят истинный характер. Им не хватает глубины, основательности и продуманности. На мой взгляд в них должна быть перспектива не только теоретическая, но реально осуществимая и подтверждаемая жизнью на каждом этапе ее исполнения. Кстати, коль уж говорить о теории, то четко выстроенная структурная ее часть дает возможность добиваться затем ее осуществления на практике.