Николай Томан – Просчет мистера Бергоффа (страница 8)

Лишь из вежливости слушал я своего гостя. Все это было мне не ново. Господа буржуазные ученые разговорами об «убывающем плодородии», как дымовой завесой, пытались скрыть от своего народа ту истину, что в условиях хищнической системы капиталистического хозяйства «естественный ход» умирания земли вызван деятельностью жадных стяжателей, разрушающих природные богатства и превращающих в бесплодную пустыню вчерашние леса, сады и пашни.

– В чем же причина этого? – спросил я.

Бергофф удивленно поднял на меня жиденькие рыжеватые брови. Вопрос этот, видимо, показался ему нелепым.

Не дождавшись ответа, я заметил:

– А ведь все это очень просто объясняется хищнической системой хозяйства в вашей стране. Всего два столетия понадобилось вашим соотечественникам, чтобы вырубить девственные леса Северной Америки, вытоптать ее прерии.

– Опять, кажется, начинается политика? – укоризненно покачал головой Эрл Бергофф.

Меня начал раздражать этот маленький кичливый человек в золотых очках. Но я спросил спокойно:

– Зачем же вы тогда приехали к нам? У нас ведь ни о чем немыслимо говорить, не касаясь политики, потому что политика в том смысле, в каком мы ее понимаем, – это сама жизнь. А наука не может быть оторвана от жизни, если только это подлинная наука.

Профессор Бергофф нервно теребил веточку жимолости, удивляясь моей прямолинейности.

– Мы приехали к вам, – наконец ответил он на мой вопрос, – посмотреть на ваше преобразование пустыни, как на аномалию в естественном ходе развития природы.

– Уже, значит, не как на чудо, а как на аномалию? – усмехнулся я.

– Да, – убежденно заявил Бергофф, и в голосе его зазвучали злые нотки. – Закону убывающего плодородия подвержены все материки. Надеюсь, вы знаете, что в Австралии «пыльные бури» достигли таких катастрофических размеров, что геологи всерьез поговаривают о распылении австралийского материка. А вы тут, на ничтожном кусочке песков, хотите опровергнуть исторический ход умирания земли. Не слишком ли это смело?

– Нет, не слишком, – серьезно заметил я. – Когда опыт поставлен на площади в четыре с половиной миллиона гектаров Волго-Уральской равнины, ошибку в выводах можно считать исключенной. Не везде, конечно, эта территория покрыта такими садами, какие вы увидите у меня, но таких опорных пунктов в полупустынных степях становится все больше и больше. «Вековечное» же продвижение песков нами окончательно приостановлено. Мы сковали их густой зеленой сетью степных трав. Им негде разгуляться, они не соберутся больше в барханы, не пойдут в наступление на плодородные земли. Наоборот, мы теперь перешли в наступление на пески.

Профессор Бергофф слушал меня рассеянно. Казалось, все это его не очень интересовало.

– И все же, – заметил он упрямо, – участок опыта слишком мал в сравнении с разрушительными силами природы, действующими на всей планете. К тому же ваш опыт единичен.

– Ошибаетесь, он не единичный и не первый. Разве вы не знаете об опытах Докучаева в Каменной степи, под Воронежем? – удивился я.

– Слыхал что-то, – пробурчал Бергофф. – Но ведь, в конце концов, и это всего лишь опыты.

– Нет, это уже и практика, – горячо возразил я. – В Каменной степи действительно происходили когда-то ужасы вроде тех, о которых вы только что рассказывали. В результате неправильного обращения с землей плодородные в прошлом черноземные степи постепенно теряли былую урожайность. Но когда Докучаев разгадал причины выветривания почв, он дал надежный способ борьбы с этим злом, заложив в Каменной степи полезащитные лесонасаждения. Все изменилось вокруг. Из года в год стало расти плодородие этой земли. Улучшился климат, увеличилось количество птиц и животных. Травопольная система хозяйства, введенная уже в наше время, невиданно повысила урожайность. Я мог бы рассказать вам и о преобразовании Сальской степи и о других землях нашей страны, которые совершенно изменены за последние годы советскими людьми, да полагаю, что хватит и этого. Прошу взглянуть хотя бы на наше «пустынное хозяйство».

С этими словами я пригласил заокеанских гостей следовать за собой. Бергофф отнесся к этому без особого энтузиазма. Ему, видимо, гораздо приятнее было вести отвлеченный спор, чем рассматривать наши сады и поля, опровергавшие его теорию умирания земли. Секретарь профессора последовал за нами с тупым выражением на лице.

Я ходил с ними среди деревьев, знакомя почти с каждым растением. Подводя к дубу, я рассказывал, как отлично прижился он в этих песчаных почвах, примирившись с их сухостью и солонцеватостью. Показывал им то вяз туркестанский, то клен татарский, то лох или дикую маслину, то липу и каштан, то другие деревья. Потом повел их во фруктовые сады, предложил посмотреть на яблони, груши, вишни, сливы и абрикосы. Показал и бахчи, на которых зрели арбузы и дыни, сводил на виноградники.

Однако все это, казалось, вовсе не интересовало американского профессора.

Холодными, равнодушными глазами смотрел он на окружающее и, казалось, вот-вот готов был зевнуть от скуки. А Гарри Бендж ходил вокруг плодовых деревьев с такой осторожностью, будто боялся, что все это может рухнуть от одного неосторожного движения.

– Вы не бойтесь, мистер Бендж, – шутя заметил я, – все это сделано не из папье-маше, а самое настоящее. Можете любой плод не только потрогать, но и попробовать на вкус.

Бендж и в самом деле осмелился сорвать яблоко и даже надкусил его, но профессор посмотрел на него такими глазами, что он тотчас же выплюнул откушенное.

– Вам, видимо, не очень спелое попалось, – невольно рассмеялся я, – но можете не сомневаться, тут все самое настоящее. Какие у вас будут возражения против всего этого?

Я широким жестом указал на свои угодья.

Эрл Бергофф снял очки и небрежно сунул их в верхний карманчик пиджака, будто больше даже смотреть не хотел на мои сады и поля.

– Что можно возразить вам? – произнес он задумчиво. – Если я скажу, что из среднеазиатских пустынь придет испепеляющий ветер, вы ответите, что его встретит на границе Европейской равнины первая полоса лесонасаждений. Если я скажу, что в засушливый год не хватит воды в ваших водоемах, вы ответите: ветросиловые и солнечные установки поднимут воды из глубин земли. У вас действительно есть такие установки, я видел их, когда проезжал по вашим степям. Стоит мне теперь в заключение только заикнуться, что ваши стада вытопчут травы в степи, обнажат пески и они снова придут в движение, вы тотчас же замашете на меня руками. «Помилуйте, – скажете вы, – у нас нет частных скотовладельцев, у нас колхозы и совхозы с плановой системой пользования пастбищами!»

Слушая профессора, я не мог сдержать улыбку. Его удивило это, и он спросил обиженно:

– Так ведь все это. Почему же вы улыбаетесь?

– Потому улыбаюсь, мистер Бергофф, – весело ответил я, – что и вы, наконец, заговорили о политике.

– Что поделаешь, – притворно вздохнул он. – Наверное, здешний климат вредно на меня действует, и я начинаю изменять своим принципам.

– Как же, однако, прикажете понимать все сказанное вами? – спросил я. – Выходит, что вы возражений не имеете?

– Я-то, может быть, и не имею, – ответил Бергофф, – а вот природа, видимо, будет иметь. Она часто выкидывает какую-нибудь неожиданную штучку, от которой все летит прахом.

– Ну, а нам тут делать больше нечего, – обратился он к Бенджу, – приготовьте наши чемоданы, Гарри.

Глава 12. О том, как просчитался Бергофф

Кончив свой рассказ, Птицын сердито сдвинул косматые брови и, помолчав немного, заметил:

– Не буду вам, Иван Ильич, хвалиться своей проницательностью, замечу, однако, что подозрительным показался мне этот визит Бергоффа. Особенно секретарь его, Гарри Бендж, вызвал во мне недоверие. Непохож он что-то на ученого… Подозрения мои может засвидетельствовать помощник ваш, товарищ Глебов. Мы с ним вскоре после отъезда американцев случайно встретились.

– Случайно ли? – усмехнулся Дубравин.

Михаил Александрович рассмеялся.

– Не сомневаюсь теперь, Иван Ильич, что это было не случайно. По-видимому, Гарри Бендж вызвал подозрения не у одного меня.

– Этот субъект давно уже у нас на примете, – заметил майор Дубравин и спросил Птицына: – А вы, значит, видите определенную связь между визитом Эрла Бергоффа в Советский Союз и недавними событиями в здешних степях?

– Не сомневаюсь в этом, – уверенно ответил Птицын. – Хотя, правда, прямых доказательств у меня нет.

– Эти доказательства есть у нас, – сказал Дубравин. – Но и для вас все должно быть ясно теперь в этом деле.

– Вот прочтите-ка эту статейку, – предложил он, подавая Птицыну сложенную газету; это была «Пост Меридием», в которой обращала на себя внимание статья, жирно отчеркнутая красным карандашом.

Михаил Александрович прочел:

«Канзас-Сити. По сообщению нашего специального корреспондента на юге штата Канзас, в графстве Блэкшип, во время сильного урагана какая-то страшная повальная болезнь поразила посевы пшеницы на огромном пространстве. Погибли не только колосья, но и стебли растений. Это усилило опустошительное действие урагана, так как высушенную засухой почву, лишившуюся защиты растительного покрова, ураган легко поднял на воздух и засыпал ею поля и посевы соседнего графства штата.

Картина бедствия, по отзывам старожилов, лишь по масштабам уступала страшному опустошению, причиненному “черной бурей” этому же штату в 1935 году. Как и в те дни, останавливались в пути поезда, застревали автомобили на шоссейных дорогах. Прекратилось движение даже на улицах некоторых городов. В Блэкшипе были закрыты школы, не работали магазины и конторы.