Николай Томан – Эшелоны идут под откос (страница 21)

Выходило, что не генералом и не офицером собирался он на войну с Польшей, а простым солдатом. Тем самым рядовым, который первым идет под вражеские пули и побеждает или погибает. Фюрер дал при этом понять, что и его может не миновать гибель во имя рейха, и потому назвал имена своих преемников. Если же и их — Геринга и Гесса убьют, то он повелел собрать рейхстаг и на нем выбрать на нем самого достойного руководителя Германии. Потом он воззвал к Богу за помощью в войне с Польшей и покинул трибуну.

А о какой же гибели фюрера или его наследников могла идти речь, если война эта длилась, по сути дела, всего две недели? Однако слова фюрера о его солдатском мундире и возможной гибели на фронте произвели на соотечественников Штралендорфа да и на него лично сильное впечатление. Он тогда не знал, что никакого нападения польской воинской части на немецкую радиостанцию не было, и что никаких немецких пограничников поляки не убивали. Хотя именно это послужило поводом для вторжения Германии в Польшу.

Тогда он еще слепо верил газетным сообщениям. На самом-то деле все было сплошным спектаклем, ибо это по заданию Гиммлера эсэсовский полковник Альфред Наужокс инсценировал нападение роты польских солдат на немецкую радиостанцию, находившуюся неподалеку от Польской границы. Осуществляя замысел начальника германской полиции рейхсфюрера СС Гиммлера, гестаповцы раздобыли сто пятьдесят польских военных мундиров и облачили в них немецких солдат, говорящих по-польски. Потом им было поручено захватить немецкую радиостанцию и обратиться к полякам с призывом: рассчитаться со своим исконным врагом — Германией.

А начальнику местного отделения гестапо повелевалось доставить из немецких тюрем на «место боя» за радиостанцию переодетых в польскую форму арестантов и разложить их тела на площади перед радиостанцией. Трупы их должны были свидетельствовать о кровопролитном бое немцев с «польскими захватчиками».

Штралендорф узнал об этом лишь в 1941 году, перед самой войной с Россией, и не возмутился, а еще выше оценил волевые качества своего фюрера.

— «С этим человеком можно завоевать не только Европу, но и весь мир», — окончательно уверовал в Гитлера Штралендорф. Для осуществления этой великой цели он оправдывал любые средства. И его не коробило от того, что фюрер, использовав подготовленную Гиммлером провокацию, обвинил Польшу в агрессии. Напротив, он пришел в еще больший восторг, вспомнив о воззвании Гитлера германским вооруженным силам первого сентября 1939 года.

«Польское правительство, не желая установить дружеские отношения, к которым я стремился, хочет решить вопрос силой оружия. Несколько случаев нарушения границ, которые не могут быть терпимы великой державой, показывают, что Польша более не хочет уважать границ Германии. Чтобы положить конец этим безумным действиям, я не вижу другого пути, как ответить на силу силой».

Так, по глубокому убеждению Штралендорфа, мог действовать только великий человек, которому все дозволено. Разве осмелится кто-нибудь обвинить Гитлера в том, что он и в дальнейшем пускался на дипломатические обманы, заверяя Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и другие страны в своем миролюбии?

«Я дал обязательства большому количеству государств, — заявил фюрер в конце апреля 1939 года. — Ни одно из этих государств не может утверждать, что какой-либо намек на требования, противоречащие этой декларации, был когда-либо сделан Германией. Например, никто из государственных деятелей Скандинавии не может утверждать, что германское правительство или германское общественное мнение выдвинули требования, которые не соответствовали бы суверенитету и целостности государств».

А то, что несколько месяцев спустя немецкие войска без всякого предупреждения вторглись сначала в Данию и Норвегию, а затем в Бельгию, Нидерланды и Люксембург, Штралендорф считал вполне закономерным результатом решительной политики фюрера…

Вспоминая теперь историю молниеносных побед своего вождя, Штралендорф воодушевляется все более. Конечно, ему далеко до фюрера, но и он ни перед чем не остановится. Нужно будет — расстреляет все мальцевское полицейское управление, объявив всех его полицаев партизанами и диверсантами. В крайнем случае можно будет и Вольфа объявить их сообщником, хотя, судя по всему, служит он великой Германии верой и правдой. Да что Вольф, потребуется, он и фон Гроссе не пощадит.

24

Как только Штралендорф прибывает в Мальцево, обер-лейтенант Вольф докладывает ему, что их ждет представитель гестапо штурмбаннфюрер Бауэр.

— Вы были у него? — интересуется Штралендорф.

— Никак нет. Решил дождаться вас.

Штурмбаннфюрер Бауэр принимает их тотчас же, прекратив допрос других лиц. Представившись Штралендорфу, он сразу же сообщает ему, с какой целью пригласил его к себе.

— Мне поручено расследование причины взрыва местной церкви и гибели целого подразделения танкистов, господин подполковник. А так как нам известно, что обер-лейтенант Вольф по вашему распоряжению производил в этой церкви обезвреживание обнаруженной там мины, то мне хотелось бы…

— Простите, господин штурмбаннфюрер, но я должен внести некоторые уточнения, — перебивает его Вольф, с трудом сдерживая волнение. — Я не специалист по подрывному делу, и поэтому разминирование производил не я, а саперный лейтенант Мейсснер с двумя ефрейторами.

— Да, я знаю это. Но ведь вы, господин Вольф, присутствовали при разминировании.

— Я уже сказал вам, что, не будучи специалистом, не могу несли ответственности за их работу. Надо бы спросить у тех саперов, как это могло произойти.

— Запрос на лейтенанта Мейсснера в его часть уже сделан. Он скоро прибудет сюда и ответит за свою преступную небрежность.

— Вы думаете, господин штурмбаннфюрер, что это небрежность? — спрашивает Штралендорф.

— Приглашенный мною военный инженер утверждает, что разрушение такого фундаментального здания могло произойти только в результате взрыва мины, заложенной на значительную глубину. Причем не где-то около, а внутри церкви. А это можно было сделать лишь до того, как помещение церкви заняли танкисты. Командир танковой дивизии, лучшее подразделение которой погибло в результате этой катастрофы, лично следит за порученным мне расследованием и требует ежедневного доклада о его ходе. По наведенным мною справкам, обеспечением помещений для расквартирования танкистов занимались вы лично, господин Штралендорф. Поэтому мне хотелось бы выслушать ваши соображения о причине взрыва. Чья тут, по вашему, вина?

Штралендорфу ясно, что заключение дивизионного инженера соответствует действительности. Вне всяких сомнений, партизаны не имели возможности заложить мину в церковь, когда там были танкисты. Едва ли удалось им сделать это и заблаговременно. Скорее всего, это дело рук советских саперов накануне оставления ими станции и поселка. Бесспорно и то, что лейтенант, производивший обезвреживание найденной в угле мины и осмотр помещения церкви, допустил явную небрежность, а обер-лейтенант Вольф, которому он, Штралендорф, так поторопился присвоить это звание, просто ничего в таких делах не смыслит.

Если попробовать теперь свалить всю вину на Вольфа, то явная беспомощность его тотчас же и обнаружится. Конечно, Вольф и сам уже заявил, что в вопросах минирования он полный профан. Нетрудно будет убедиться, что и в других военных вопросах он такой же невежда. Следовательно, отвечать за эту катастрофу придется ему, подполковнику Штралендорфу, старшему по званию, военному коменданту на участке железной дороги от станции Вязы до станции Чичково.

— Надеюсь, вы лично осмотрели эту церковь, господин подполковник, прежде чем рекомендовать ее под расквартирование наших воинских частей? — спрашивает Штралендорфа штурмбаннфюрер Бауэр.

— Да, господин майор, — к удивлению Вольфа, отвечает подполковник.

— Как же, однако, все это могло произойти?

— А не могли разве партизаны заминировать церковь уже после того, как она была приготовлена для расквартирования танкистов?

— Нет, не могли, господин подполковник. Я тоже высказывал подобное предположение, однако военный инженер доказал мне и членам комиссии, которую я возглавляю, что это в состоянии были сделать только очень сведущие в подрывном деле люди…

— Плохо вы еще знаете местных партизан, господин штурмбаннфюрер, а мне почти ежедневно приходится иметь с ними дело. А что касается минирования, то тут их изощренности нет предела…

Сообразив по удивленно поднятым бровям штурмбаннфюрера Бауэра, что он слишком уж высоко оценил местных партизан, Штралендорф добавляет более спокойным тоном:

— Но весьма возможно, что это и не их рук дело. Тогда, значит, саперы, производившие разминирование, не смогли обнаружить мину, поставленную тут советскими саперами до оставления ими Мальцева. Думается мне, что это все-таки партизанский сюрприз.

— Если вы не имеете ничего больше добавить, то прошу подписать ваши показания, господин подполковник. И не смею вас больше задерживать, — заключает штурмбаннфюрер, протягивая Штралендорфу протокол, который вел сидевший с ним рядом лейтенант.

У Вольфа нет ни малейших сомнений, что теперь Штралендорф устроит ему такой разнос, какого еще не бывало. Однако почти всю дорогу до станции подполковник молчит, а сам Вольф не решается с ним заговорить.