Поев, поспав перед огнем,
Встают и вьючат все по знаку,
Так день за днем, так день за днем
Идут на юг— за Лое-Дакку.
А их по-разному зовут,
И в этом шуме, в этой тряске
Чего-чего не видишь тут!
Как будто бродишь ты по сказке.
Дорога ярмарки пестрей:
Вот семилетняя красотка
Ведет огромных двух зверей,
За нею шествующих кротко.
Глаза с лиловой синевой,
Идут верблюды шагом ловким,
Тряся мохнатой головой
Над этой крошечной головкой.
С перегруженных ишаков,
Выглядывая, как из клети,
Среди тазов, ковров, мешков
Смеются маленькие дети.
Старуха едет на быке,
Грозней быка, а у дороги,
Ладонь под щеку, в холодке,
Спят старики, поджавши ноги.
Меж кур, привязанных к доске,
Петух на ишаке гарцует,
И пес на том же ишаке
Хранит и в ус себе не дует, —
Усталый, спит, через седло
Худое перекинув тело.
Прошла верблюдица и зло
На пса-лентяя поглядела.
С того же спрыгнув ишака,
В жилетке рыжая мартышка,
Цепочку свесив с кушака,
Жует лепешку, как коврижку.
Блюда, и шкуры, и ковры.
Висят, как в лавке, на верблюдах, —
Так целый день течет с горы
Пред нами кочевое чудо.
И не смущаясь, не таясь,
Как на гулянье, шагом властным
Проходят женщины, смеясь,
В плащах, в шальварах ярко-красных.
Полна дорога новостей,
Полна врагов, полна влюбленных,
Ряды браслетов до локтей
Звенят лукавым, диким звоном.
Шатры стоят. Костры горят.
Легли верблюды. Сумрак бродит.
В каком столетье это, брат,
Такое дело происходит?
При свете гаснущей зари
Присядь к костру. Они не дети.
У всех оружье — посмотри —
Вполне двадцатого столетья:
Афганистан угрюм и нищ.
Его убогие селенья —
Скопленья глиняных жилищ,
Где нет веселья даже тени.
Чем в скучных селах этих жить
И безнадежно и сурово,
Так лучше уже так бродить,
Чтоб в новом месте вечер новый,
Чтоб жить в дороге, налегке,
