Николай Тихонов – Многоцветные времена [Авторский сборник] (страница 26)
И когда над ними наклонились люди, Поля сказала чистым, звонким голосом:
— Возьмите его, он тяжело… в бедро… — и не договорила.
— Ноги, — сказал кто-то в темноте, — она ранена в ноги.
Она не слышала. Она говорила кому-то на мягкой зеленой лужайке:
— Мне холодно, какая зеленая холодная трава.
Больше она ничего не видела в эту ночь…
…Но она осталась жива. Когда она впервые пришла в себя, был действительно мягкий солнечный день, и в окно глядели большие зеленые сосны.
Новый человек
Человек стоял запыхавшись, злой и растерянный.
— Насилу вас нашел, в этой тьме и собственного дома не отыщешь, — сказал он, сшибая снег с шапки. — Это, что ли, родильный?
— Это, — сказали ему. — В чем дело, товарищ?
— В чем дело?.. Женщина там, в переулке, рожает, вот в чем дело…
— А вы кто такой?
— А я прохожий. С ночной смены иду. Идемте скорее. Я покажу вам. Ну и дела! Иду, а тут она… И никого нет, кроме меня… А я же не акушерка.
Через минуту Ирина, санитар и прохожий быстро шли по сугробам. Было очень темно. Дома стояли как скалы. Ни одного огонька не светилось. Вьюга мела вихри, завитки снежной пыли носились по воздуху; казалось, что улицей пробегают тени разведчиков, прозрачные, холодные, быстрые.
Они присели у сугроба, уткнувшись в спину друг другу. Равномерное тонкое нарастающее гуденье приближалось откуда-то из-за угла, и грохот разрыва пронесся по улице. С одного дома слетели ледяшки-сосульки и звонко разбились внизу.
— Ох, не задело бы ее! — сказала Ирина.
— Нет, она по другую сторону, ищите там, — сказал прохожий, — вот за тем фонарем и ищите. А я пошел. А то вон он как кидается сегодня. Еще пришибет.
Ирина не была специалисткой по родам, она дежурила по приему рожениц, но сейчас нужно было идти в ночь, где рвутся снаряды, и отыскать эту рожающую женщину, во что бы то ни стало помочь ей. Ждать тут было нечего. Никто другой на помощь не придет. Глухая ночь. Вьюга, мороз, стрельба. Над головой с лязганьем и завыванием проносились все новые снаряды. Ирина перебегала с санитаром от сугроба к сугробу и останавливалась, прислушиваясь.
Стон донесся справа. Они бросились туда. И действительно, за фонарем, как указывал прохожий, прижавшись спиной к стене дома, у запертых наглухо ворот сидела на снегу женщина. Ирина упала перед ней прямо в снег на колени, и женщина схватила ее за руку жаркой дрожащей рукой.
Да, эту женщину доставлять в родильный дом было уже поздно: она рожала. Рожала на снегу, в черную зимнюю ночь, освещенная вспышками рвущихся снарядов. Ирина огляделась. Все походило на угрюмый вымысел. Снег сыпал за ворот, сильные порывы ветра ударяли в лицо, руки холодели, сердце билось от волнения так, что она слышала его стук. Казалось, никакого Ленинграда нет, есть дикая, темная пустыня, заметаемая зимней бурей под вой вражеских снарядов. Напрасно стучать в эти наглухо закрытые ворота, напрасно кого-то звать — улица пустынна, до утра по ней может не пройти ни один человек.
И тут, в этом мраке, на этом открытом всем ветрам месте, рождается новая жизнь. Надо ее спасти, надо ее отнять у холода, мрака и пушек. Ее ухо больше не слышало выстрелов и разрывов. Она помогала женщине так, будто дело происходило в комнате, так, как это всегда…
…Она высоко подняла ребенка, как бы показывая его всему лежащему во мраке великому городу. Она несла его, прижав к своей груди, горячий всхлипывающий комок, накрыв его своей шубкой. Она шла но снегу, на котором не было еще следа человеческой ноги.
За ней, поддерживаемая санитаром, как большая взлохмаченная птица, тащилась роженица. Она падала в сугробы, ее запекшиеся губы шептали:
— Я сама…
Санитар, сам усталый, измученный человек, говорил только одно:
— Сейчас дойдем, сейчас, уже близко…
Вьюга бросала им в лицо пригоршни сухого снега. Где-то сыпались дождем стекла после громового удара. Они шли как победители ночи, холода, канонады.
Мать знала уже, что родилась девочка. Она иногда протягивала руку вперед, к Ирине, несшей ребенка, точно хотела остановить ее, и снова опускала руку.
Они пришли в родильный дом. И когда женщина уже лежала в кровати и около нее суетились и помогали ей устроиться получше, она подозвала Ирину и сказала строгим, почти суровым шепотом:
— Как тебя зовут?
— А зачем вам это? — спросила Ирина.
— Хочу знать!
— Ирина зовут меня. А к чему вам мое имя?
— Дочку так назову — пусть тебя помнит. Ты ее спасла… Спасибо тебе от души…
И она поцеловала ее три раза… Ирина отвернулась и заплакала, сама не зная, почему.
Львиная лапа
Юра принадлежал к тем мальчикам, которым все время говорят взрослые: «Не путайся под ногами». Нет, он хоть был мал — ему было всего семь лет, — но он пропадал по целым дням в парке, или на улице, или в зоологическом саду. Зверинец был перед его домом через дорогу. Он часто забирался в сад, и ему очень нравились звери.
Но ему было страшно стыдно сознаться, что больше всего он любил большого гипсового льва, стоявшего на столбе у кассы перед входом в сад.
С тех пор как он его увидел первый раз, он уже не мог относиться к нему равнодушно.
— Он охраняет сад, чтобы зверям не сделали худа разбойники, да, мама? — спросил он однажды мать.
— Да, да, — рассеянно ответила она, и он остался очень доволен, что мать не спорила с ним в таком важном вопросе.
Большой гипсовый лев гордо возвышался над входом, и всякий раз Юра приветствовал его дружески и почтительно.
…Над городом выли сирены, и матери, волнуясь и спеша, собирали детей и загоняли их в бомбоубежища. Юра сидел в подвале на скамейке, и его маленькое сердце ёкало. Страшные, неведомые ему грохоты ясно доносились сюда, в большой низкий подвал. Иногда подвал вздрагивал, как в испуге, что-то сыпалось вдоль стен снаружи, доносился звон разбитых стекол.
— Вот, разбойники, прилетели опять, — говорили женщины возмущенно; старухи крестились при каждом особенно громком разрыве.
Вдруг дом тряхнуло так, точно кто хотел его вырвать из земли вместе с фундаментом и подвалом, как дуб с корнями, но потом раздумал и только очень сильно покачал.
— Эта близко упала, — сказала Юрина мама, — может, даже напротив…
И она не ошиблась. Когда тревога кончилась, все бросились смотреть, куда упала бомба. Юра побежал вместе с матерью. Бомба упала в зоологический сад, убила слониху, ранила обезьяну, и испуганный соболь бегал по улице, вырвавшись на свободу.
Но Юра, плача, кричал одно:
— Мама, лев!
Столько отчаяния было в этом Юрином вопле, что мать невольно взглянула, куда указывал мальчик. Его прекрасный кумир — большой гипсовый лев — лежал на боку, положив огромную белую голову на лапу. Задних ног у него не было. Одна передняя лапа была раздроблена, но грива осталась такой же царственной, и взгляд его был строг и неподвижен, как всегда.
— Мама, разбойники убили его! — кричал Юра. — Мама… он сражался с ними…
И он бросился что-то искать у подножия столба, избитого осколками. Он рылся в обломках, и слезы текли неудержимо из его голубых глаз. Он что-то все-таки отыскал и теперь судорожно прятал в карман.
— Юра, что ты там делаешь? — сказала мать. — Что ты там в грязи копаешься? Перемажешься только, брось сейчас же подбирать всякий мусор…
Юра не мог уйти. Он все ходил вокруг столба и смотрел на лежавшего на боку льва, как будто хотел запомнить на всю жизнь этого бедного безмолвного зверя, стоявшего у входа в сад и сторожившего покой зверей несколько десятилетий. Юру не привлекали воронки, разломанный забор, перевернутая будка, касса, от которой осталось несколько столбиков, ни даже песец, бегавший где-то тут, в парке, между кустиков. Он смотрел только на льва.
Однажды вечером к Юриной маме пришел запыленный военный. Он сидел за столом, пил чай, и Юра смотрел на него усталыми глазами, которые слипались все больше с каждой минутой. Он так набегался сегодня, что плохо уже слышал, что рассказывал военный. А военный рассказывал о фронте, о том, какие там бойцы, как они бьются с немцами, какие совершают подвиги; он рассказывал о мамином брате, получившем орден Красного Знамени. Мама заметила, что Юра совсем валится со стула, сонный и усталый, и она повела его спать. Уже раздевшись, сидя на постели, он сказал:
— Правда, что дядя Миша получил орден Красного Знамени?
— Правда, он сражался, как лев. Вот ты вырастешь, будешь таким же храбрым. Дядя Миша приедет — тебя научит воевать.
— Мама, — сказал он, — он сражался, как тот лев…
— Какой тот? — спросила мать. — Это всегда говорят так, когда сражается красноармеец, — как лев…
— Ну, значит, он сражался, как тот лев, — отвечал, не слушая ее, Юра. — Значит, хорошо сражался… Я буду тоже так сражаться…
— Ну спи, спи, — сказала мать. — А то еще тревога будет, надо до тревоги выспаться.
Тревоги стали теперь постоянным явлением. Юру не всегда удавалось загнать в подвал. То он пропадал где-то на улице, то вылезал на крышу, пробравшись на чердак, то дежурил на санитарном посту. Он уже привык к зениткам, к качанию дома, к глухим ударам бомб.
— Где ты пропадаешь? — спросила его мать. — Ищешь, ищешь тебя — нигде нет. Не смей далеко от дома отходить. Без отца совсем распустился. Вот отец с корабля вернется, он с тобой поговорит. Совсем от рук отбился.
— Я у нас за домом баррикаду строю… — сказал он серьезно.