Николай Телешов – Московская старина: Воспоминания москвичей прошлого столетия (страница 37)
В день первого его выхода сад «Эрмитаж» был окружен такой массой народа, которую мне приходилось видеть разве только в дни коронационных торжеств. Зрелище действительно было невиданное. Обыкновенно на канатах ходили на высоте трех-четырех аршин, а тут — не угодно ли — на высоте семнадцати саженей, да еще человека на себе понесет! Сад был битком набит публикой, и в воздухе гул стоял от людского говора. Наконец стемнело, и освещенный бенгальскими огнями появился на канате Блонден в костюме акробата и с шестом в руках. Гул мгновенно затих. Все взоры устремились на смельчака. Он на несколько секунд остановился, шагнул раз, шагнул два и смело пошел вперед, останавливаясь кое-где и раскачивая канат. Напряжение народа возрастало с каждым его шагом. Пройдя до конца, он поклонился на все стороны, и рев громаднейшей толпы был ему ответом. Когда же он понес человека на спине, вся толпа замерла от ужаса, но «герой Ниагары» и тут оказался молодцом. Освещаемый со всех сторон разноцветными бенгальскими огнями, он казался каким-то волшебником. Долго об этом шел говор в народе, и имя Блондена было известно всем, даже и таким, которые и разговаривать-то об увеселениях считали грехом.
Из «Эрмитажа» летали шары то с домом, где воздухоплаватель изображал трубочиста, то с живой очень маленькой лошадкой, то с живым, тоже небольшим, медведем, взятым у нас с «травли».
Что касается оркестра Гунгля, то этот превосходный оркестр пользовался огромным успехом и привлекал массу публики. Цыгане тоже имели своих поклонников и увлекали их своим горячим, страстным пением.
Морель давал великолепные фейерверки и устраивал красивую иллюминацию. Сад всегда был полон публикой.
Потом сад «Эрмитаж» перешел, кажется, к госпоже Ханыковой и после разных неудачных антреприз после умершего Мореля попал в руки Лентовского, который и зашумел в нем во весь свой художнический размах. Он создал в нем превосходную оперетку, расширил садовую программу. Богатая Москва полюбила и сад, и талантливого антрепренера, и отводила там душу. Это было самое блестящее время «Эрмитажа». После Лентовского сад этот был участками распродан или сдан в аренду под постройку домов, и от «Эрмитажа» осталось одно лишь воспоминание.
Другой сад — «Эльдорадо» держал некто Педотти, кондитер с Тверской улицы. Сад этот был тоже хорош, но уступал «Эрмитажу». И тут был хороший оркестр, помнится мне — Гене, о котором я уже упоминал, и также пели цыгане. Сад «Эльдорадо» просуществовал всего несколько сезонов.
Сад Брауна начал было конкурировать с «Эрмитажем» благодаря хорошему месту, где он находился, и своему убранству — Браун был декоратором императорских театров, а главным образом благодаря участию Ореста Федоровича Горбунова, брата известного Ивана Федоровича, тоже рассказчика народных сцен. Тогда это было интересной новинкой, и в саду Брауна бывала масса народа. Талантливый рассказчик так увлекал публику, что она лезла к нему на эстраду и тесным кольцом окружала его.
Несколько позднее открылся и сад Сакса. Я уже говорил, что Сакс был прекрасным дирижером, и его оркестр привлекал в сад много публики.
Тогда только и оставались — сад Сакса да «Эрмитаж». У Сакса пели цыгане и показывали туманные картины. В то время ни о каких куплетах и шансонетках речи не было.
Кроме этих садов, в Москве были скачки и бега. Скачки выглядели как-то бедно; даже на маленьком валике, окружавшем «скачку», публики не бывало. Скачки бывали скучны, потому что на них не бывала публика. Бега были веселее, и охотников до них было много. Появлялись прекрасные рысаки, хотя они и не поражали теперешней быстротой.
По праздникам москвичи посещали Петровский парк, Сокольники, Марьину рощу и Останкино. В Сокольниках вся Москва бывала 1 мая, а в Марьиной роще в семик.
Простонародье веселилось на пасхе «под Новинским», а в другие летние праздники — у монастырей, в день их храмовых праздников…
Тогда о развлечении простого народа не заботились — не только о разумном, а даже ни о каком. Не было никаких обществ, преследовавших подобные цели, и народ удовлетворялся тем, что ему преподносили предприниматели, или пользовался своими собственными играми, существовавшими с незапамятных времен: бабками, орлянкой и хороводами. Обыкновенно же на гуляньях у монастырей на первом плане был «колокол», то есть парусиный шатер в виде колокола, где продавалось «зелено вино», которого и выпивалась уйма.
Потом шли балаганы с акробатами дешевого разбора, фокусники, Петрушка, райки,* карусели и чайные палатки. И эти гулянья происходили среди пыли, столбом стоявшей в воздухе, среди гама подгулявшего народа, и люди уходили оттуда ошалевшие от вина, толкотни, крика и вообще от всего этого сумбура.
В обыкновенные праздничные дни, когда не было гуляний, играли в бабки. Соберутся мастеровые и затеют игру. Кон бабок протянется поперек всей улицы — на окраинах это было возможно, — и идет бойкая игра, а кругом толпы зрителей. Эта забава играла тогда большую роль. Орлянка тоже была распространена повсеместно. Эта игра азартная, и редкая орлянка кончалась без драки.
Но более всего любили хороводы. Помню хорошо один из таких хороводов. Это было за заставой, недалеко от Калитниковского кладбища. Народу собралось много; один хоровод состоял, смело скажу, не менее как из двухсот человек, если не больше. Пестрые, яркие платья и сарафаны женщин, рубахи и поддевки парней представляли веселую картину. Кругом на пригорочках, кучках и кочках — масса народа. Все оживлены в ожидании предстоящего удовольствия. Долго, помню, сговаривались в хороводе, наконец сговорились. На середину в круг вышел молодой парень, фабричный с «Чесменской мызы». Красивый и ловкий на вид, он всем поклонился, потом обошел весь круг и стал на свое место.
зазвенел его раскатистый тенор.
подхватил хор и пошел кругом в одну сторону. На середине песни хоровод остановился и, немного постояв, пошел в другую сторону. Пение было стройное, голоса молодые, звонкие, да хотелось и щегольнуть — уж очень много слушателей было. Потом пели «Во лузях», «На горе-то калина», «Уж как пал туман» и, смотря по ходу песни, воспроизводилось и действие, — выходила девица к парню, кланялась ему и стлала ему «постелюшку», в виде платка, и т. д. Я пошел домой. И долго потом, уже при догорающей заре, я слушал в окно широкую русскую песню и думал об ее удивительной, захватывающей силе. Уже почти засыпая, я услышал донесшийся до меня голос запевалы:
Все (крупные фабричные) заведения имеют каждое по нескольку сот рабочих, да между ними ютятся десятками мелкие фабрички, имеющие каждая не свыше ста рабочих; что же касается так называемых «мастерков», то есть мелких антрепренеров, получающих с фабрик сырой материал и отрабатывающих его, на свой риск и страх у себя на дому и своими рабочими, то таких полуфабрикантов на каждую фабрику придется, по крайней мере, по десятку, и есть целые околотки, где добрая половина населения и состоит из таких антрепренерчиков и их работников. К этому следует прибавить массу женских мастерских, составляющих как бы филиальные, хотя и вполне независимые, заведения при фабриках: ленточницы, бахромщицы, карасницы (от
В старину, и не весьма отдаленную, это праздничное одушевление, возраставшее с утра до вечера равномерным crescendo,[13] в сумерки обыкновенно разрешалось исторической забавой московского простонародья: разумеем кулачные бои, или так называемые