Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 37)

— Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.

Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до нее. Он пытался решить сложнейший вопрос, что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.

Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом.

— Пора тикать. Крутилин нас открыл.

— Быть того не может.

— У нас несколько минут. Скоро подъедут городовые из Казанской части. Пойдем.

— А жены, дети?

— Не боись. С нашими деньгами еще лучше заведем.

— Я Нинку люблю…

— Хорошо, выпишем тебе Нинку, когда личины переменим. Пошли.

— Папенька, папенька, — Никитушка решил апеллировать к Модесту Митричу, потому что отказов от него еще не получал. А ежели его папенькой обозвать, он вообще таял. — Хочу ­пи-пи.

Верейкин сразу поднялся.

— Куда? — спросила спросонья Прасковья Матвеевна.

Контральто Лавровской упорно загоняло ее в сон.

— Мальчик хочет в отхожее.

Они столкнулись в кругообразном коридоре.

— Гляди-ка, сынок Крутилина, — показал пальцем на Никитушку Козьма. — Помнишь, на шею ему бросился?

— Берем мальца с собой, — с ходу решил Демьян. — Если Крутилин уже прибыл, без его сынка не прорвемся.

Модест Митрич попытался оказать сопротивление, но получив от Козьмы удар в живот, согнулся и упал.

Когда Корытовы свернули на лестницу, Верейкин с большим трудом поднялся. Держась за стенку, дошел до ложи, которую абонировали Корытовы. Остановившись, пару раз глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя, потом открыл дверь. Возле входа копошились две самые младшие их дочки, с виду по пять или шесть лет. Видимо, контральто Лавровской их тоже не заинтересовало, и матери разрешили им тихонько поиграть. Схватив девочек под мышки, Верейкин выскочил из ложи.

Спустившись вниз, у дверей из театра Корытовы увидели Крутилина с городовыми, которых отрядил пристав 1-го участка Казанской части. Заметив преступников, полицейские вытащили револьверы и направили на них. В ответ Козьма Корытов продемонстрировал свое, вернее, украденное у Новоселова, оружие.

— Башку ему прострелю, — пообещал он, наводя ствол на Никитушку.

Преступники спустились вниз.

— Иван Дмитриевич, дозвольте-ка пройти, — улыбнулся Крутилину Демьян.

Начальник сыскной от ужаса зажмурил глаза. Эх, права была Геля. Утро вечера мудреней. Не надо было впопыхах пытаться задержать грабителей. Ничего в них святого. Ребенка готовы убить. Его ребенка.

— Папенька, папенька, — крик Никитушки вернул Крутилина к действительности.

— Отпусти сына, — прохрипел он.

— Отпустим, но потом! Сейчас мы выйдем и ­уедем. А преследовать нас ты не станешь. И тогда сына твоего оставим на одной из почтовых станций. Попросим, чтоб тебе оттуда телеграфировали, — диктовал свои условия Демьян.

— Опустить оружие, — скомандовал городовым Крутилин.

И тут откуда-то сверху раздался крик Верейкина — он поднял за косы дочек Корытовых и опустил их в проем лестницы:

— Отпустите Никиту, или скину их вниз.

Козьма отвел револьвер от Никиты, чтобы нацелиться на Верейкина. Этой секунды Крутилину хватило, чтобы сразить его наповал.

Демьяна доставили в Казанскую часть. Иван Дмитриевич приехал следом. Его трясло, и вовсе не от холода. Душа в пятки ушла, когда увидел наведенный на Никитушку револьвер. Пристав 1-го участка предложил водки, Крутилин с благодарностью кивнул. После третьей рюмки дрожь прошла, лицо порозовело:

— Пойдемте-ка допрашивать вместе, — предложил он приставу. — В одиночку боюсь. Могу сорваться.

— Понимаю, Иван Дмитриевич. Не дай бог никому оказаться на вашем месте.

Учуяв от полицейских пары алкоголя, Демьян попросил налить и ему:

— Брата потерял. Помянуть надо. Всю жизнь вместе провели. Его Бог силушкой наделил, а меня умом. Вот и дополняли друг друга.

Пристав вопросительно посмотрел на начальника сыскной. Крутилин кивнул — пусть выпьет, ежели просит.

После выпитого стакана Демьян стал рассказывать:

— Землю помещик выделил общине самую никудышную. Наша семья прокормиться с надела не могла. Потому мы с братом и уехали в Питер. Много занятий перепробовали: и на фабрике спину гнули, и в строительной артели, и на Калашниковой бирже крючниками. Потом нанялись извозчиками. Тоже не сахар, большая часть заработанного уходила хозяину кобылы и ей на прокорм. Еле-еле сводили концы с концами. Однажды у Николаевского вокзала ко мне подошел знакомый лихач с предложением:

— Не хочешь за меня в участке отсидеть? Подрался я пару дней назад, помощник пристава составил протокол. Сегодня повестка пришла к мировому судье. Недельку-другую точно присудят. Это ж сколько денег я не заработаю! Давай-ка я за тебя буду хозяину выручку отдавать, а тебе по пять рублей за каждый день отсидки заплачу. Тебе и делать ничего не надо, только именем моим у судьи назваться.

Предложение было щедрым, конечно, я согласился. И мировой судья за пять минут приговорил меня к двухнедельной отсидке. Получив на руки решение, я отправился в Съезжий дом. Там в камере обнаружил земляка, Лешку Кадина. Мы с ним сразу сдружились. Он рассказал, что промышляет воровством в банях. Похищенную одежду старьевщикам сдает, деньги само собой присваивает, а вот драгоценности продает знакомому ювелиру.

— На рыжевье[53] нашего брата и ловят, — объяснил он. — Перемыть[54] его сложно, барыги берут задешево, а ежели сам сдашь в ломбард — точно схлопнут. Фраера[55] и сами по ломбардам рыщут, и зухеры[56] в них часто наведываются. Потому я с ювелиром знакомство и свел. Сдаю ему ценности, золото он переплавляет, а камушки в другие изделия вставляет. И ему хорошо, и мне.

Этот разговор и натолкнул меня на мысль. Ведь почти в каждой церкви имеются иконы с обвесами. А охраны, особенно в селах, в храмах нет. Грех, конечно, церкви грабить. И грех большой. Но ежели не грешить, решил я, всю жизнь придется с хлеба на воду перебиваться. Козьма меня поддержал. Первую церковь мы после Пасхи обнесли.

— Где? — уточнил Крутилин.

— Неподалеку от Питера, станция Любань. По чугунке туда приехали, пошатались до темноты, в полночь забрались в храм, в четыре утра сели на обратный поезд. Прямо с вокзала пошел я к Змеевскому. Сказал, что от Лешки и такую же надобность имею. Он кивнул. Я развернул узелок с добычей. Геркулан аж присвистнул:

— Я-то думал, как у Лешки, парочка колец. А здесь добыча так добыча.

Назвал мне цену. Я для солидности поторговался. В общем, купили мы с братом за вырученные деньги по хорошей лошадке, к коляскам стали присматриваться, а тут вдруг известие из дома, батя помирает. Купили вместо колясок телегу, запрягли кобылок и покатили. Успели в живых отца застать. Потом похороны. Мамка стала уговаривать в деревню вернуться. Но мы с Кузьмой, конечно, отказались. Предложили ей к нам переехать, мамка согласилась. Но поставила условие — после сороковин. Одну ее в деревне оставить не решились. А чтобы время зря не терять, решили покамест по тамошним церквам пошерстить. В четырех прошло как по маслу, а в Булатово сторож внутри оказался. Свистеть начал. Козьма огрел его кастетом. Всегда его с собой носил — клиент ведь разный садится…

— Тикать надо, — сказал я брату.

— Зачем? Сторож очнется не скоро.

— А вдруг свист кто-то слышал?

В общем, не стали мы в Булатово иконы потрошить. Просто выломали их из иконостаса и с собой забрали. Вернулись в Питер, сдали добычу Змеевскому. И коляски купили, и сани, и два дома на Семенцах рядом друг с дружкой с единым двором — у меня фасад на Подольской, у Козьмы — на Серпуховской. Коров завели, кур, коз, поросят. Все как у людей. Но мы-то с Козьмой о собственном промысле мечтали. Чтоб не самим на кого-то горбатиться, а наоборот. А деньги-то закончились. И добыть их было никак — Геркулан заявил, что нужен ему перерыв, де, надо уже украденное переплавить, изделия изготовить и распродать.

— Тогда, — сказал я ему, — продай иконы.

Знал, что цены они немереной. Эх, надо было их разрубить и в печке сжечь.

Вечером после Рождества приехал к нам Геркулан Сигизмундович. Мол, еще одного покупателя нашел. И тот готов забрать сразу все доски. Я, прежде чем в подпол лезть, выглянул в окно. И увидел Новоселова. А что ему в праздничный день в Семенцах делать? Наверняка кого-то выслеживает. Не нас ли? Решили проверить. Велел Геркулану из дома моего выйти, и, сделав по улицам круг, зайти к Козьме. Стали наблюдать, и худшие опасения подтвердились — Серега потопал за ювелиром. Козьма тут же бросился вслед за ними. И буквально втолкнул Новоселова к себе в дом. Серега, увидев нас с ювелиром, тут же достал револьвер, взвел курок. Хорошо, что у Козьмы кастет. Огрел он им Новоселова со всей силы.

Геркулан описал нам «покупателя». Я узнал Яблочкова. К Змеевскому тот пришел с рекомендательным письмом от купца Верейкина, которому ювелир продал первую икону. Козьма предложил Верейкина убить, чтобы показания он на Геркулана не дал. Но Змеевский заявил, что душа у купца хлипкая и что он без труда его запугает. На том и порешили. Мы с Козьмой запрягли сани — я отвез домой Геркулана, а брат избавился от Новоселова. Добивать его не стали, все-таки приятель. Решили, что сам замерзнет…

— Расскажи про пиво, — велел Крутилин.

— Когда Серегу нашли живым, мы с Козьмой испугались, что в сознание придет. У знакомого аптекаря я купил сильный яд — наврал ему, что осы в сарае завелись. Хотел воду отравить, которой Евдокия будет Серегу поить, но на мою удачу явился фабричный с пивом. Мы с Евдокией вслед за ним из дома вышли, и я велел Козьме, который ожидал нас, ехать за фабричным и выяснить, где тот обитает. В больнице, когда я откупоривал пиво, бросил в бутылку яд. Но тут вошел доктор и поить им Серегу запретил. Голомысов с Матузовым протянули руки за бутылкой. Зла им я не желал. Поэтому сделал вид, что хлебнул и упал. А Козьма тем временем забрался к фабричному в дом, подкинул остатки яда и одну из икон.