Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 33)
— Знаю. Все знаю. Но без еды он помрет. Надо как-то впихнуть…
В дверь постучали.
— Открыто, — крикнула Евдокия.
Дверь отворилась, и на пороге возник молодой человек, с виду фабричный. Оглядев пьяными глазами комнату, спросил:
— А где Серега?
— В больничке, — ответила ему Евдокия.
— И чем заболел?
— Убить его пытались. Между жизнью и смертью теперь, — у Евдокии навернулись слезы на глаза.
— Господи… — перекрестился фабричный.
— Кем ему будешь? — спросил у него Демьян.
— Никем. Серега от тюрьмы меня спас. Я по пьяни часы с загулявшего купца стащил и в ломбард сдал. А Серега меня по квитанции вычислил. Но, поняв, что нашалил я из-за пьяной своей башки, пожалел. Дозволил часы выкупить и вернуть владельцу. Другой бы…
Фабричный заплакал:
— Я Сереге пивка принес, думал похмелить после праздника… В какой он больничке?
— В Калинкинской, — ответила Евдокия.
— Обязательно к нему заскочу.
— Не стоит. Вне сознания Серега. Не говорит, не ест. Только водичку с ложечки пьет.
— А пиво? Пиво тоже можно с ложечки. Вот возьмите, он пиво страсть как любит, — фабричный достал из холщовой сумки бутылку, запечатанную сургучом. — Скажите, что от Васьки. Английский портер, его любимый.
Евдокия сунула бутылку в корзину с едой.
— С Рождеством! — сказал фабричный и удалился восвояси.
— Ну что, поехали? — спросил Демьян у Евдокии.
— Поехали, — ответила она и, взяв на руки Дашу, открыла дверь. Демьян, подхватив собранную Новоселовой корзину, вышел вслед за ней.
Если бы не маковка церквушки, торчавшая посреди снежного океана, Яблочков и не догадался бы, что уже прибыл. Оставалось лишь спуститься на санях с небольшого холма, что отделял село Булатово от скованной льдами речушки Мсты. Оставив взятого на станции возницу дожидаться у входа в церковь, он вошел внутрь. В храме было сильно натоплено. Услышав шаги, из царских врат вышел пожилой священник.
— Откуда прибыл, сын мой? — спросил он.
— Из Петербурга. Сыскная полиция.
— Что? Нашлась, родимая? Знал, что вот-вот найдется. Не могла не найтись. Сколько раз уже пропадала и каждый раз являлась вновь. Зря ученые мужи сомневаются, что писана Рублевым. Я в его авторстве уверен. Хоть и считается, что не бывал великий иконописец в наших землях, только вот творение его выбрало для проживания наш храм. И чудес тут сотворило немало. Который уже век люди идут и идут, и каждый молится у нее и просит. Кто ребеночка, кто урожая хорошего, кто от болезней избавить. И всем икона помогает. Потому и привесов на ней столько, что ликов не видать. Как кражи по окрестным селам начались…
— Какие кражи?
— С прошлого года стали лихие люди в церкви забираться по ночам. Иконы не трогали. Только оклады сдирали. Ну и привесы забирали.
Яблочков усмехнулся: «охотнику» иконы были не нужны. Оклады и привесы он сдавал ювелиру Змеевскому — тот металлы переплавлял, а камушки из колечек и перстней вставлял в новые украшения. Как же хорошо задумано!
— А в моем храме, кроме рублевского «Рождества», и другие чудотворные иконы имелись, — продолжал рассказывать священник.
— Богоматерь «Знамение», «Битва Новгородцев с суздальцами», «Обрезание Господне» и целитель Пантелеймон, — перечислил Арсений Иванович.
— Их тоже нашли?
Яблочков помотал головой:
— Пока нет.
— Господь милостив. И они вернутся. Ну так вот. Чтобы обезопасить храм от похитителей, я, помолившись у рождественской иконы, испросил у нее разрешение продать в Новгороде один из привесов — массивный золотой перстень — и нанял на вырученные деньги сторожа. Вечером я запирал его внутри храма. Увы, не знал, что сторож тайком от меня проносил каждый день бутылку самогона. Из-за пьянства он и не смог оказать должного сопротивления, когда воры забрались. Успел лишь свистнуть. Но свист этот грабителей напугал. Оглушив сторожа ударом по голове, они не рискнули задерживаться в храме, чтобы содрать по своему обыкновению ризы. Просто схватили иконы и убежали.
— А сторож?
— Сторож выжил. Но грабителей он не видал. Даже не смог ответить мне, сколько их было. Я сам выяснил.
— Каким образом?
— Разбойники прискакали на лошадях и привязали их к ограде. А лошадь, где стоит, там дела свои и делает. Двое их было, двое! Что ж, доставайте икону, надо повесить ее на место.
— Икона в Петербурге. Вам придется поехать со мной, отец…
— …Вениамин. А вас как звать-величать?
— Арсением.
Новоселов был в палате самым безнадежным больным.
— Меня лучше покорми, — сказал Евдокии его сосед. — А то я шибко голодный. Твоего-то корми не корми, все одно помрет. Тока лишний раз обделается.
Палата дружно захохотала. Дежурившие агенты сыскной — Матузов и Голомысов — веселье поддержали. Евдокия от обиды вжала голову в плечи:
— Рано вы моего Сережку хороните. Вот увидите, выживет всем назло.
Она достала из корзины бутылку пива.
— Демьян, откупорь, пожалуйста, — попросила она Корытова.
— Повезло идиоту, — громко пробурчал сосед Новоселова. — Пивом будут поить…
— Каким еще пивом? — раздался голос Бредие, который зашел с обходом. — Кто позволил?
— Я думала, можно, — призналась Евдокия.
— Что ты, милая! Алкоголь — яд. Вот если в твоего ребенка влить рюмку водки, он сразу помрет, не так ли? А твой муж теперь столь же беспомощный ребенок…
Демьян, успевший откупорить бутылку, стоял в полном недоумении: что же теперь ему с ней делать?
— Доктор, а мне пиво можно? — спросил все тот же сосед.
— После прободения желудка? Конечно, нет.
— А мне? А мне? — раздались возгласы больных.
— Никому нельзя. Только абсолютно здоровым, — и Бредие указал на агентов сыскной, сидевших на табуретках около кровати Новоселова.
— Давай сюда, Демьян, — протянул руку Голомысов.
— Прыткий ты какой, — ответил ему Корытов. — Я тоже здоров как бык. Значит, мне тоже пиво можно. Страсть как его люблю.
— Оставь, — попросили хором Голомысов с Матузовым.
— Не боись, разделим на троих.
И Демьян, залихватски подняв бутылку, сделал глоток, тут же его выплюнул и рухнул на пол.
В начале первого к лавке Шнипера подкатили самоеды на шести упряжках. Тут-то их и задержали агенты сыскной во главе с чиновником для поручения титулярным советником Назарьевым. Через полчаса самоеды были доставлены на Большую Морскую, куда вскоре приехал и сам пострадавший — статский советник Миллер.
— Боже мой, боже мой, — вскричал он, увидев самоедов и часы с нимфой, — вы его нашли. Какое счастье.
И Миллер бросился на шею одного из дикарей. Тот, видимо, тоже узнав статского советника, принялся что-то лопотать ему на родном языке. Один из самоедов принялся переводить: