Николай Свечин – Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (страница 19)
— Это каких же таких деталей? Развяжите меня, даю слово — драться не буду.
Алексеев кивнул Слюсаренко, и тот распутал веревку. Купец потер кисти рук.
— Ряд очень интересных деталей. Допустим, Долгополов убил вашу жену и похитил ее украшения, потом пришел домой и спрятал их под половицу, где они нами и были обнаружены. Если дело было так, то сразу возникает вопрос, а как «маркиза» оказалась в брюхе гуся?
— Да какого гуся? Перестанете вы мне морочить голову или нет?
— Я вам головы не морочу, а про гуся уже все сказал — гусь обыкновенный. Долгополов водил гусей и поутру выпускал их на двор, кормиться из помойной ямы, зерно таким образом шельмец экономил. Гусь нашел в яме узелок, вытащил, развязал и проглотил вот это кольцо, — Алексеев взял со стола «маркизу», — если бы Долгополов утащил драгоценности, на кой ему надо было прятать в яму? Он бы сразу отнес их в свою квартиру.
— Так, может быть, он и не прятал их в яме, а просто обронил одно кольцо? — Баймаков скрестил руки на груди.
— Нет. Кольца были завязаны в носовой платок, мы этот платок нашли. От него так воняет, что никаких сомнений в том, что он полежал в помоях, не остается. Отсюда вывод — или Долгополов уронил весь узелок и оставил его в яме, дожидаясь, пока гуси его не вытащат, или узелок уронил кто-то другой. Скорее второе, чем первое, не правда ли?
— Я-то здесь при чем? — купец уже совершенно пришел в себя и был абсолютно спокоен.
— Сейчас и до вас дойдем, потерпите. Итак, узелок обронил в яму некто, нам пока неизвестный. Но вот обронил или выбросил? Помойная яма в том доме, как и всякая такая яма, не посеред двора стоит, а в углу. Чтобы туда чего-то уронить, к ней нарочно надо идти. Из этого мы имеем второй вывод: лиходей случайно туда ничего не ронял, он узелок с колечками да сережками специально туда бросил. Третий вывод — утащил он эту бижутерию не из корысти, а для отвода глаз, чтобы убийство, совершенное по иным мотивам, представить убийством ради ограбления. Ну и четвертый вывод — убили вы!
Александр Федорович усмехнулся:
— Угостите папироской.
— Пожалуйте, — Алексеев раскрыл портсигар.
— Благодарю, — купец закурил. — Если до третьего вывода в ваших словах была хотя бы капля логики, то к четвертому она исчезла напрочь. Какая связь между вашими выводами и мной? Зачем мне убивать свою жену? Зачем мне грабить свою квартиру? И как я мог это сделать, коли меня не было в Петербурге?
— А где ж вы были? — удивленно спросил Алексеев.
— Я же вам и следователю давеча говорил — в Выборг я ездил. Это и в протоколе указано!
— Слыхали? — обратился Алексеев к сыскным надзирателям, городовым и понятым — дворнику с подручным. — Все слыхали?
Присутствующие дружно закивали. Чиновник довольно улыбнулся:
— Вот вы себе приговор и подписали. Из-за метели движение по финляндской линии два дня было закрыто. Только не говорите мне, Александр Федорович, что вы извозчика до Выборга брали, в это вообще никто не поверит.
Купец про извозчика ничего не сказал, он молчал.
Алексеев затушил окурок в пепельнице.
— Кроме того, вы в прошлом на бойне работали, с ножом обращаться умеете. Ну и последний аргумент — платок, в коем украшения были завязаны. Во-первых, он ваш, во всяком случае на нем ваши инициалы, я думаю, прачка и горничная платок опознают. Ну а во-вторых, — чиновник достал из кармана платок, — видите? В углу платка имеется прекрасный оттиск пальца. Я думаю, что этот след оставлен вами. Вам известна такая наука — дактилоскопия?
Купец помотал головой.
— Научно доказано, что у каждого человека свои, неповторимые отпечатки пальцев и нет в свете двух людей с одинаковыми отпечатками. Не доводилось читать в «Журнале министерства юстиции»? Нет? Эта наука широко применяется за границей для установления преступников, а с этого года и у нас, тюремное ведомство в прошлом декабре издало соответствующий циркуляр. Ну-с, будем сознаваться?
Купец истово закивал головой.
— Все старо как мир. Муж узнал об измене жены, устроил скандал и зарезал. Чтобы имитировать ограбление, забрал ее драгоценности, которые выкинул в выгребную яму в соседнем доме. Переночевал на постоялом дворе, вернулся и разыграл безутешного вдовца. Сказал, что был в Выборге, потому что у него там друг детства, который подтвердил бы инобытие Баймакова под любой присягой. Если бы не метель да не находка кухарки титулярного советника Табаричева, все бы у него сложилось. Ну ничего, теперь не отвертится — при свидетелях все рассказал, да еще показал, как женушку резал. А вы молодец, Тараканов! — Алексеев открыл портсигар. — Послушайте, нет ли у вас папироски? Мои все вышли.
— Есть, ваше высокоблагородие, только будете ли вы мои? У меня простенькие, пять копеек за два десятка.
— А я такие и курю!
Сыщики закурили.
— Вы, голубчик, не переживайте, в рапорте я про ваше участие в этом раскрытии всю правду напишу. Глядишь, получим чего-нибудь вкусненького к Новому году.
— Да мне уже Филиппов обещал за другое дело… Скажите, а вы про эту науку, дак… дык… ну, которая про оттиски пальцев, правду говорили или так, на пушку купца брали?
— Ну разумеется, правду! Почитайте «Журнал министерства юстиции» за минувший сентябрь, там великолепная статейка есть. Да и Трегубов наш известный недавно про это печатал, вот только где, не упомню. Только вот применяет их пока одно лишь Тюремное ведомство для регистрации преступного элемента вместо антропометрии. В суде, к сожалению, это не пройдет.
В это время со стороны собора Андрея Первозванного донесся перезвон колоколов, который немедленно подхватили другие церкви.
— Батюшки! — воскликнул чиновник. — К поздней всенощной звонят, одиннадцать! Ох и попадет мне от супруги! Тараканов, а ну, найдите мне извозчика!
Осип Григорьевич вошел в прихожую без пяти двенадцать и посмотрел на дверь своей комнаты — щель между дверным полотном и полом была темна. Из кухни вышла прислуга:
— Вернулись? Ой не дает вам начальство отдохнуть, никак не дает! А я все исполнила: гуся изжарила, окорок сварила, елку нарядила. И это, Осип Григорьевич, находка у меня!
— Какая находка? — спросил Тараканов без всякого интереса.
— Я, когда гуся потрошила, знаете, что у него в зобу обнаружила?
— Кольцо с бриллиантами? — сыскному надзирателю сделалось плохо.
— Шутить изволите, хорошо бы, да такое только в сказках бывает. Я у него вот что нашла, — кухарка достала из кармана фартука гривенник, — раз гусь ваш, то и денежка ваша.
— Оставь себе, Дарья, на Рождество.
— Вот спасибо так спасибо! Ой, чего же это мы все разговариваем? Вас же барышня дожидается! — Кухарка посмотрела на комнату Тараканова. — Ой! Свет не горит, видать, уснула, умаявшись. Мы же с ней вместе гуся жарили, а елку она вообще, можно сказать, одна наряжала.
Осип Григорьевич улыбнулся, зажал в кулаке коробку с колечком и направился в комнату.
Валерий Введенский
«Котолизатор»
–Папа, папочка, я песенку придумал к Рождеству. Хочешь, спою? — спросил после завтрака Никитушка.
Начальник сыскной полиции Крутилин, отложив в сторону газету, улыбнулся:
— Конечно.
Никитушка забрался на табурет и жалостливо затянул тоненьким голоском:
Кисоньке-кисоньке,
Кисоньке-мурысоньке
Тяжко жить зимой
На улице одной.
Кисоньку-кисоньку,
Кисоньку-мурысоньку
Я возьму домой,
Накормлю едой.
— Еще чего! — возмутилась Прасковья Матвеевна, жена Ивана Дмитриевича. — Даже не мечтай о таком подарке. Только через мой труп.
У Никитушки навернулись слезы, он спрыгнул с табуретки и выбежал из столовой.
— Как же не стыдно, — накинулся на жену Крутилин. — Ребенок порадовать нас хотел, песенку сочинил.
— На Рождество положено Господа славить, а не зверье безмозглое.
Прасковья Матвеевна происходила из купцов, по этой причине мировоззрение ее было дремучим. Обычно Иван Дмитриевич старался с ней не спорить. Но сейчас из-за сына полез на абордаж. Что плохого в том, что малыш хочет кошечку? Наоборот, значит, сердце его добротой наполнено.
— А почему в Рождество и зверью почести не отдать? Господь-то наш где родился? В хлеву, среди коз и ослов, — напомнил жене Крутилин.
— Но кошек там не было. Потому что кошки — дьявольское отродье.
— Придется подарить осла, — пошутил Крутилин.
Супруга наградила его взглядом, исполненным ненависти, и вышла вон.
Иван Дмитриевич снова взялся за газету, но слова от возмущения прыгали и смысл ускользал. Потом вдруг спохватился, что на службу опаздывает. Подскочив к зеркалу, он наспех расчесал бакенбарды и выбежал в прихо-жую.