Николай Свечин – Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко (страница 42)

Поплакала я, поплакала, ночь не проспала, вижу, по-хорошему ничего не выйдет, бабка злющая, не пожалеет, и не то что Кольку выбросит, а и я с ним на улице окажусь. Расхает меня ведьма по Москве, а там и до деревни дойдёт, сраму-то, сраму не оберёшься. Отпросилась я у барыни на часок-другой со двора и направилась к сыну. Погода нонче, сами изволите видеть, лютая, морозище эвона какой завернул. Пришла, даю ей три рубля, остальные, Христа ради, прошу обождать. «Ладно, – говорит, – обожду маленько, а только дитю свою, как хочешь, забирай».

Взяла я Кольку, завернула вот в этот байковый платок и, выйдя на улицу, направилась к Кремлю к Москве-реке. Ветер так и завывает, Колька в платке дрожит. «Что, – думаю, – родимый, холодно? А каково-то подо льдом в воде-то будет?»

И захотелось мне напоследях побаловать сыночка. Зашла в лавчонку и за копейку купила пряничного петуха. Добрались мы наконец и до реки. Уже смеркаться стало. Тут мороз ещё лютее затрещал. А Колька мой, будто чуя скорую кончину, вдруг горько заплакал. Сунула я ему пряник, заткнись, мол, и стала спускаться на лёд. Огляделась кругом, будто никого. Отошла от берега шагов тридцать, вижу не то прорубь, не то полынья, подошла к ней, перекрестила Кольку, поцеловала, встала на колени и хотела уже в воду сунуть, как вдруг опомнилась: а платок-то ведь байковый! Два с полтиной заплочено, не погибать же ему зря? Развернула Кольку, прижала голенького к груди, прости, мол, меня, окаянную, да что поделаешь, такова уж твоя планида. Зажмурилась, да и отпустила мальчишку. А он вдруг, сердешный, впервой как закричит: «Мама! Мама!» Да таким голосом, будто укоряет. Как услышала я, ажно в сердце всё перевернулось. Кинулась было, хотела схватить, вытащить, да где там, евоная ручонка сорвалась с края склизкого льда, и ушёл он под воду, пустив пузыри. Ударили в колокол у Ивана Великого. Стало быть, преставился Ангел Божий… Не шелохнувшись, стояла я у проруби, в тёмную воду глядючи, как вдруг меня сзади кто-то схватил. Оглянулась – так и обмерла, вижу, господин городовой: «Ты это что тут такая рассякая детей топить вздумала? А ну-ка за мной марш, там начальство разберёт». И он привёл меня сюда.

Месяца через полтора состоялся суд. Прокурор на нём метал громы, признавая Катерину ярким типом Ломброзо[91]. Казённый защитник, впадая в противоположную крайность, пытался уверить присяжных в наличии душевных мук, раздирающих совесть подсудимой, бесконечно говорил о «кровавых мальчиках в глазах» и т. д.

Но речи обоих звучали неубедительно и фальшиво. Глядя на подсудимую, то застенчиво улыбающуюся, то смахивающую набежавшую слезу, то потихоньку позёвывающую, всякий понимал, как далека Катерина от переживаний «прирождённых преступников» и от душевных терзаний несчастного царя Бориса. Ясно сознавалось всеми, что сложись судьба этой женщины иначе, и из Катерины могла бы получиться и любящая мать, и тихая добродетельная жена. Присяжные так и отнеслись к её поступку и, признав её виновной в убийстве, дали ей снисхождение, благодаря чему Катерина не изведала Сибири и отбыла свое трёхлетнее наказание в тюрьме.

Жертва любви запоздалой

Как-то зимним утром, едва я успел спуститься в мой служебный кабинет, как мне доложили, что в приёмной уже более часа дожидается меня некий молодой человек. Приезжий сильно нервничает и нетерпеливо дожидается приёмного часа.

– Просите.

Ко мне вошёл благообразный человек лет двадцати пяти, видимо, сильно взволнованный, и поспешно заговорил:

– Извините меня, пожалуйста, за то, что я беспокою вас в столь ранний час. Но горе, постигшее меня и моих, и страшные сомнения, меня обуревающие, побудили меня к этому. Ваше имя и деятельность широко известны в Москве, и, по моему глубокому убеждению, вы один можете помочь мне.

– Садитесь, не волнуйтесь и рассказывайте возможно подробнее ваше дело.

Пришедший принялся рассказывать:

– Я Александр Александрович Козырев, сын Александра Семёновича Козырева, вчера вечером скончавшегося, а, может быть, и убитого. Наша семья состояла из отца, матери, младшей сестры моей и меня. Живём мы на Скатерном переулке, дом № 39. Жили мы дружно крепкой семьёй. Отец мой долгие годы занимался комиссионерством, специализировавшись на покупке и продаже домов. Пользовался он в Москве репутацией честного и дельного комиссионера и обладал довольно значительной клиентурой. Я, окончив коммерческое училище, пятый год служу в Московском Купеческом банке. Отец не посвящал нас в подробности своих дел. Мы знали лишь, что дела его идут неплохо. Так приблизительно за неделю до смерти отец, потирая руки, нам весело сказал:

– Ну, детки, я нынче за третью сотню тысяч перевалил, вот как дотяну до полумиллиона – и шабаш. Брошу все дела и заживу себе в удовольствие.

Вообще, надо вам заметить, что покойный отец был весьма жизнерадостным человеком цветущего здоровья, всегда бодро и весело настроенный. Вчера он к обеду не вернулся, а в 8 часов моя мать, сестра, её подруги и я отправились в Оперу к Зимину[92]. Вернувшись часов в 12, собрались сесть ужинать, а мать говорит:

– Саша, позови отца.

В его кабинете был свет, из чего мы заключили, что он дома. Я прошёл к нему и, остановясь на пороге, обомлел. Мне представилось ужасное зрелище: мой отец, сидя в кресле перед письменным столом, низко склонился над бумагами. Бумаги эти, как и самый стол, густо были залиты кровью. Я судорожно схватил отца – он, несомненно, был мёртв. На лбу почти у самых волос зияло круглое отверстие. Тут же на полу валялся револьвер – шестизарядный бульдог.

Я быстро поднял его и осмотрел. Пять патронов были целы, и лишь шестая гильза была использована.

Когда схлынул ужас первых минут, мы подумали было немедленно позвать полицию, но затем я передумал, решил переждать ночь и утром обратиться к вам. Не тронув ничего в кабинете, я запер комнату на ключ. Из расспросов моих нашей горничной Маши выяснилось, что отец вернулся домой в девятом часу, вскоре после нашего отъезда в театр, причём вернулся не один, а в сопровождении какого-то высокого красивого молодого человека. Маша видела его у нас впервые и слышала, как отец, проводя его в кабинет, сказал:

– Пройдём сюда, Николай Борисович.

Сегодня утром, направляясь сюда к вам, я расспросил и швейцара. Последний заявил, что впускал отца с каким-то господином вчера в 9-м часу вечера, но, когда вышел этот господин от нас, швейцар не видел.

Мы помолчали. Затем мой собеседник, словно опомнившись, добавил:

– Ах, чуть было не забыл некоторых подробностей, они могут вам, может быть, пригодиться. Я точно не знаю, но предполагаю, что отец намеревался приобрести дом. Во всяком случае, дня за три до смерти он как-то сказал: «Приглядел я тут на Николо-Песковском домишко по весьма сходной цене. Если сделка состоится, переедем к себе и заживём домовладельцами».

– Это хорошо, что вы сообщили мне эти подробности, они могут очень и очень пригодится.

Я записал адрес Козыревых, известил судебного следователя и полицейского врача и, взяв с собой двух агентов, направился к месту действия.

При самом даже поверхностном осмотре трупа Козырева предположение о самоубийстве само собой отпадало. В кабинете царил полный порядок: в углу – нетронутый несгораемый шкаф, ящики письменного стола заперты, в среднем из них была вставлена связка ключей. На покойном оказались золотые часы с цепочкой, запонки, булавка в галстуке, кошелёк, бумажник и чековая книжка. В бумажнике и кошельке имелось около трёхсот рублей. Всё это как бы говорило, что убийство совершено не с корыстной целью, но по многолетнему служебному опыту я знал, что этим внешним признакам не следует придавать решающего значения: часто грабители, желая отвести от себя подозрение, жертвуют и пренебрегают сравнительно мелкими ценностями, ограничиваясь лишь крупной, заранее намеченной добычей. Эти мои соображения как бы тотчас подтвердились: просматривая чековую книжку покойного, я не без удовольствия увидел, что на последнем корешке оторванного чека было проставлено вчерашнее число, т. е. день смерти Козырева, и на этом же корешке была выписана крупная сумма в восемьдесят тысяч рублей. Вспомнив об его намерении приобрести дом на Николо-Песковском, я невольно усмотрел связь между этими двумя событиями.

Таким образом, возможный двигатель преступления был нащупан: в день смерти покойный получил восемьдесят тысяч рублей, на убитом же их не оказалось. Куда девались они? Были ли они действительно похищены таинственным Николаем Борисовичем или в течение дня Козырев успел совершить нотариальную сделку по покупке дома. Это в первую очередь и предстояло мне выяснить.

Необходимо было узнать, были ли получены восемьдесят тысяч рублей в день убийства самим Козыревым или кем-либо другим по выписанному им чеку. В банке тотчас же выяснилось, что деньги были взяты самим Козыревым. Кассир банка, хорошо знавший старого клиента Козырева, удостоверил это в точности.

– Меня несколько удивило, – сказал он, – что господин Козырев взял столь крупную сумму, обычно он ограничивался сотнями рублей, а тут восемьдесят тысяч! Впрочем, это, конечно, меня не касалось, и я выдал сто шестьдесят пятисотрублёвых новеньких билетов, только что полученных нами из нашего петербургского центрального отделения, серии С144232[93] и сто пятьдесят девять последующих номеров.