Николай Свечин – Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко (страница 28)

– На какую лошадь ставите? – такими криками встретили меня мои знакомые.

– Я? Ни на какую.

– Да почему же?

– Очень просто: я не игрок, да и в лошадях ничего не понимаю.

– Вот пустяки, чего тут знать? Ставьте на Рогнеду – верные деньги. Много не получите, так как все на неё играют. А если хотите слегка рискнуть, то ставьте на Бальтазара – у него тоже много шансов прийти и выдачи на него больше.

– Нет, Бог с ними: и с Рогнедой, и с Бальтазаром. Не желаю.

– Да бросьте же упрямиться, – приставали они.

Наконец, чтобы отвязаться, я согласился.

– Итак, вы на Рогнеду?

– Нет, у меня своя система.

И, закрыв глаза и покрутив в воздухе пальцем, я ткнул наудачу в программу. Мой ноготь впился в восьмой номер. Под ним значилась Брунгильда.

– Вот и отлично, я на эту немку и поставлю.

Моё заявление было встречено бурным хохотом:

– Брунгильда? Да это тяжёлая кобыла! Не то что первой, но и предпоследней не придёт.

Я почувствовал себя глупо, но почему-то многозначительно сказал:

– Посмотрим.

Взяв на Брунгильду один билет и уплатив за него 10 рублей, я пошёл в ложу. Взглянув на лошадей, я сразу сник: моя Брунгильда была удручающе безобразна, вершков на восемь, с длинной шеей. Спереди – жирафа, сзади – битюг, а в ансамбле не то слон, не то дредноут. Её несуразность особенно ярко подчёркивалась на фоне грациозных тонконогих пляшущих лошадок. Я вздохнул, но делать было нечего.

С утра пасмурное небо к началу бега заволоклось тучами, и хлынул ливень, быстро превративший дорожку в кашу. Лошадей долго не пускали, выстраивали, выравнивали. Наконец, был дан сигнал, и лошади были пущены. Здесь в мою судьбу поистине вмешалось небо. Все эти поджарые хрупкие кровки и полукровки, обычно показывавшие большую резвость, сразу утеряли свои достоинства: комья грязи, густо облеплявшие колёса беговых дрожек, скользкий и липкий от дождя грунт – всё это полупарализовало нервных породистых лошадей, но ничуть не отразилось на моей Брунгильде. Уверенно выбрасывая свои толстые ножищи, она пёрла как танк, с лёгкостью влача за собой и дрожки, и наездника. Быстро обогнала она всех конкурентов и, оставив их далеко за собой, прибыла к старту, потрясая землю. На неё оказалось поставленными всего два билета – хозяина и мой. Мне выдали 750 рублей. Друзья и приятели, устроив мне овацию, наперерыв называли меня счастливчиком. Тут мне пришла мысль подшутить над этими горе-знатоками:

– Эх вы, – сказал я им, – как погляжу на вас, вы сущие дети, а ещё мните себя лошадниками. Вот вы называете меня счастливчиком, а не догадываетесь, что перед вами истинный и тонкий знаток лошадей. Моя победа не пустой случай, а плод долгой работы, изучения и обдумывания. Я играл почти наверняка, но как истинный игрок вам слова не сказал. Разве могла моя Брунгильда не прийти первой? Взгляните хорошенько на её конкурентов (тут я постарался припомнить все мне известные приблизительно лошадиные термины). У Рогнеды слабо развит правый сек, Бальтазар страдает иногда лёгким запалом, у Красавчика из-под третьего ребра выпирает печень, у Леди (тут я на минуту запнулся) – ящур на правой ноге. Им ли побить Брунгильду?

Меня внимательно слушали. Окрылённый успехом, я продолжал:

– Поверьте, часто у лошадей, как и у людей, наружность обманчива. Брунгильда некрасива, спорить не буду, но аттестат её отменный. Её прабабка Мисс – кембриджского завода и не раз брала призы в Лондоне, а прадед Сервантес – чистейших арабских кровей. Таким образом, у Брунгильды пятнадцать-шестнадцать кровей. Она храбра, вынослива, в дождь не сбоит («сбоит» мне представлялось вроде как бы «знобит»). И, повторяю, я знал, что она выйдет победительницей бега.

Мои приятели почтительно выслушали эту лекцию, а затем потребовали вспрыснуть удачу. Я охотно согласился, и тут же в беговом буфете мы пристроились. Меня уверили, что на бегах обычно пьют коньяк. Я поверил, и немедленно на столе появились и «Шустов», и «Мартель», и «Хеннесси», и «Наполеон». Выпив рюмок по десяти, мы сделали перегородку шампанским – «Монополь», «Мумм», «Аи», «Клико», «Кристал», а там принялись за финьшампань до бесконечности. Что было дальше – не знаю, но с того достопамятного дня я, человек не очень злой по природе, всеми фибрами души ненавижу это «зелье», и теперь, когда иногда в поле моего зрения появляется коньячная бутылка (что, впрочем, в эмиграции случается редко), я неудержимо начинаю «сбоить».

Убийство на станции «Дно»{17}

В ноябре 1907 года[32] близ станции «Дно» (Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги) в одной из деревень, отстоящих вёрст за пять от станции, произошло редкое по своей жестокости убийство. Из газетных отчётов и рапорта местного станового пристава, приехавшего в Петербург со специальным докладом, картина преступления вырисовывалась в следующем виде: в деревне проживала богатая крестьянская семья Правнуковых, состоявшая из стариков-родителей, двух взрослых сыновей, проживавших тут же с жёнами и двумя детьми-малолетками; с ними же в избе жил и их работник, молодой крестьянин Поляков. Семья Правнуковых была крепкая, дружная, работящая. Владея довольно значительным количеством земли, Правнуковы засевали её льном и с годами расширили дело до того, что не только продавали лён часто заезжавшим к ним скупщикам, но и возили его на продажу в соседний уездный город Остров, где ежегодно устраивалась льняная ярмарка. Всем делом заправлял старик-отец; на ярмарку же и по прочим торговым делам выезжал обычно старший сын. Так было и на этот раз. Получив деловое письмо от знакомого петербургского купца, сын выехал с дневным поездом в столицу, намереваясь возвратиться на следующий день утром. Так он и сделал. Приехав утром на станцию «Дно», он был удивлён, не встретив своего работника с лошадью, и, прождав его напрасно с час, нанял сани случайно выехавшего к поезду своего односельчанина и на них добрался до деревни. Подъезжая к дому, он был удивлён несколько необычным видом его. Несмотря на не ранний уже час, ворота и калитка были наглухо заперты, из трубы не струился дым, нигде не было признака шевеленья. С тревогой, чувствуя что-то недоброе, открыл он двери и вошёл в избу.

Страшная картина предстала перед его глазами: в сенях валялся полураздетый труп работника, весь истерзанный и обезображенный. Охваченный непередаваемым ужасом, Правнуков бросился дальше и замер на месте: в первой комнате, занимаемой его семьёй и семьёй брата, на кровати валялись убитые жена, брат и невестка, под столом, прижавши ручки к размозжённой головке, лежал трупик его двухлетнего сына, из люльки высовывалась рукоятка кинжала, пригвоздившего его десятимесячного племянника. Еле стоя на ногах, Правнуков кинулся в соседнюю комнату родителей. Обезображенные тела стариков лежали связанными. На стене виднелось огромное кровяное пятно с кусками присохшего мозга. Под люлькой на полу чернела лужа запёкшейся крови, набежавшей через отверстие насквозь пробитой кинжалом колыбельки. Все трупы были изуродованы, с перебитыми костями, обугленными пятками, выколотыми глазами и свидетельствовали о невероятных мучениях и пытках, которым были подвергнуты несчастные.

На дворе в клети, также принадлежавшей Правнуковым, всё было вверх дном перевернуто, и посредине зиял открытый люк с лесенкой, ведущей в погреб. В погребе, по словам Правнукова, хранился привинченный к стене железом окованный тяжёлый сундук, а в нём десять тысяч рублей. Об этом тайнике знали лишь старик-отец да он, его старший сын. Закрытый люк обычно заваливался бараньими и овечьими шкурами, связками льна, рогожами и всяким хламом, и для постороннего глаза тайник был незаметен. Хотя Правнуковы в округе слыли за богачей, но все знали, что деньги свои они держат в банке, а потому как могли убийцы добраться до сундука – для оставшегося в живых Правнукова было загадкой.

Предварительным дознанием местные власти выяснили, что в день отъезда Правнукова в Петербург со встречным поездом приехали из столицы четверо людей купеческой складки и, наняв на станции крестьянина, поехали к Правнуковым. Рассчитавшись с возницей, они обещали нанять его и завтра к дневному поезду в Петербург. На их приезд никто не обратил внимания, так как по торговым делам к старику Правнукову частенько приезжали и из Петербурга, и из Пскова, и из Острова разные коммерческие люди. Однако крестьянин, привёзший этих купцов, до того неопределённо описывал их внешность, отказываясь дать какие-либо более точные указания, что возбудил против себя подозрения, был арестован и заключён в тюрьму.

Из дознания выяснилось также, что убийцы, кроме сундука, унесли всего лишь новую хорьковую шубу с бобровым воротником, принадлежавшую убитому брату Правнукову, не тронув ничего другого. Разбойники скрылись бесследно, оставив на поле действия лишь целый ассортимент воровских принадлежностей (отмычек, фомок, напильников и т. д.), обильно замаранных кровью.

Таковы были сведения, полученные начальником петербургской Сыскной полиции В.Г. Филипповым и мною, его помощником. Решено было, что Филиппов займётся текущими делами, предоставив расследование убийства на станции «Дно» всецело в моё ведение. Я с жаром принялся за работу.

Немедленно мною был командирован на место преступления чиновник особых поручений Мищук[33], тот самый, что впоследствии играл видную роль в процессе Бейлиса. Вместе с тем мы запросили все промежуточные станции от Петербурга до «Дно» включительно, не покупали ли в означенный день четверо мужчин билетов до этой станции. Ответы получились малоудовлетворительные: где брался один, где два, но нигде – четыре. В самом же Петербурге до станции «Дно» было взято одиннадцать билетов. Это давало некоторые основания предположить, что убийцы выехали в «Дно» из столицы.