Николай Стэф – Венера (страница 8)

Цзянь Ли не пел. Он сидел и улыбался. Впервые за три месяца — широко, по-настоящему.

Но даже в эти тёплые, почти семейные вечера не все снимали маски.

Джон Харрисон, пока другие смеялись и пели, наблюдал. Он запоминал, кто с кем сидит, кто на кого смотрит, кто слишком долго держит кружку, не отпивая. Он проверял данные из анкет — совпадают ли они с реальным поведением. Он искал слабые места.

Он заметил, как Дмитрий и Елена смотрят друг на друга. Как Карина, сама того не замечая, поправляет воротник комбинезона у Алексея. Как Цзянь Ли, гениальный инженер, на секунду теряет контроль, когда разговор заходит о брате.

— Слабости, — пробормотал Харрисон, когда вернулся в свой модуль. — У всех есть слабости.

Он открыл планшет и сделал несколько пометок. «Волков — привязан к команде. Ветрова и Соколов — роман, использовать как рычаг. Темирова — эмпат, может пожертвовать собой. Цзянь Ли — травма детства, давить на чувство вины».

Марк Тейлор, который зашёл следом, увидел планшет и покачал головой.

— Ты серьёзно, Джон? Мы тут песни поём, а ты шпионские игры ведёшь?

— Это не игры, Марк, — ответил Харрисон, не поднимая глаз. — Это работа. Дружба — это роскошь. А мы здесь для того, чтобы добывать золото и вернуться домой живыми.

— Иногда дружба — это лучший способ остаться в живых, — возразил Марк.

— Это ты так думаешь, — Харрисон закрыл планшет. — Потому что ты хороший человек. А я — старый солдат. Я видел, как «дружба» убивает людей.

Они замолчали. Марк хотел что-то сказать, но передумал. Он вышел, оставив Харрисона одного в полумраке командного центра.

Алексей Волков тоже не был наивным. Он знал, что Харрисон ведёт своё досье. Знал, что каждая улыбка, каждая шутка, каждый жест анализируется и записывается. Но он не видел в этом проблемы.

— Пусть смотрит, — сказал он Карине, когда они остались одни. — Пусть записывает. Пусть думает, что знает о нас всё. Это не повредит.

— А если он найдёт что-то, что можно использовать против нас? — спросила Карина.

— Что он может найти? Что мы любим своих близких? Что мы мечтаем о мире на Земле? Что мы не хотим умирать? — Алексей покачал головой. — Это не слабости, Карина. Это то, что делает нас людьми. А люди, у которых есть что терять, иногда становятся самыми опасными противниками.

Карина задумалась.

— Ты веришь, что мы сможем работать вместе? Что этот… перемирие продлится?

— Я верю, что у нас нет выбора, — ответил Алексей. — Венера слишком большая и слишком враждебная, чтобы воевать друг с другом. Мы либо объединимся, либо погибнем. И я предпочитаю не умирать на этой адской планете.

Он посмотрел на голограмму с видом Енисея. Сибирская тайга, река, тишина. Дом.

— Харрисон не враг, — добавил он. — Он просто напуган. Как и все мы. Просто у него странный способ это показывать.

В тот вечер, когда встреча закончилась и американцы потянулись к переходу, Джон Харрисон задержался на несколько секунд. Он подошёл к Алексею, который стоял у выхода, попивая остывший кофе.

— Ты правильно придумал с этими встречами, — сказал Харрисон тихо, чтобы никто не слышал. — Может, мы и правда сможем работать вместе.

Алексей кивнул. Никакой улыбки, никакой фамильярности. Просто кивок — понимание между двумя командирами.

— Мы все здесь рискуем одинаково, — сказал Алексей. — И победим или проиграем тоже вместе.

Харрисон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и пошёл к переходу. В конце коридора он обернулся:

— Только не подставляй меня, Волков. Потому что я не прощаю.

— Я тоже, — ответил Алексей. — Я тоже.

И они разошлись по своим модулям.

В ту ночь — условную ночь на Венере — никто из них не спал. Каждый думал о своём. Дмитрий и Елена лежали в одной каюте, смотрели в потолок и молчали. Цзянь Ли перебирал схемы, хотя все системы работали идеально. Карина писала письмо матери — которое уйдёт на Землю только через восемь минут, но всё равно писала, потому что это помогало.

На «Голиафе» Марк пытался уговорить Патрика не заводиться по пустякам. Сара Чен смотрела на снимки золотоносной жилы и видела там что-то, чего не замечали другие. Линда Моррисон делала записи в своём дневнике — для будущей книги, которую она, возможно, никогда не напишет.

А Джон Харрисон сидел в командном центре, смотрел на показания радаров и думал о том, что тишина никогда не длится вечно.

— Скоро что-то случится, — сказал он вслух. — Я это чувствую.

Глава 4

Три месяца на Венере превратили опасную миссию в привычную рутину. Ту самую рутину, о которой психологи предупреждали ещё на Земле: когда страх уходит, а на его место приходит скука — самая коварная убийца бдительности.

Ритм жизни модулей «Сокол» и «Голиаф» был расписан до автоматизма. Каждый знал свои обязанности, каждый выполнял их чётко и слаженно — как оркестр, где музыканты уже не смотрят в ноты, а играют на ощупь, чувствуя дыхание друг друга. Даже дыхание стало общим: вдох — выдох, работа — отдых, день — ночь, хотя на Венере не было ни того, ни другого.

Алексей Волков часто думал о том, что человеческий мозг удивительно пластичен. Три месяца назад они опускались на поверхность планеты, где температура плавит свинец, а давление раздавило бы их как консервную банку. Три месяца назад каждый шорох заставлял сердце биться чаще. А теперь…

Теперь они жили здесь. Не выживали — именно жили. Своей, странной, чужой, но жизнью.

— Знаете, — сказал как-то Дмитрий, жуя сублимированный омлет, — я уже почти не замечаю, что мы на другой планете. Как будто это просто какая-то очень странная командировка.

— Это опасно, — покачала головой Карина, не отрываясь от своего планшета. — Когда перестаёшь замечать опасность, она подкрадывается незаметно.

— Ты всегда такая оптимистка, Карина, — усмехнулся Дмитрий.

— Я реалистка. Реалисты живут дольше.

Алексей слушал этот обмен любезностями и думал, что Карина права. Они слишком привыкли. Слишком успокоились. И это было плохо.

Но он ничего не сказал. Потому что сам чувствовал то же самое.

Утро на «Соколе» начиналось в 06:00 по бортовому времени — условному, привязанному к Гринвичу, чтобы экипаж не сбился с циркадных ритмов. Будильник у каждого был свой: у Алексея — вибрация наручных часов, у Елены — мягкий свет, имитирующий рассвет, у Дмитрия — громкая музыка, от которой он просыпался с проклятиями и обещанием «когда-нибудь разбить эту чёртову колонку».

Елена Ветрова, геолог и специалист по добыче, была жаворонком. Она вставала первой, пила зелёный чай с жасмином (свой личный запас, привезённый с Земли) и уже в 06:15 сидела за своим рабочим местом.

Её рабочее место напоминало лабораторию алхимика — только вместо реторт и тиглей здесь были голографические дисплеи, спектрометры и микроскопы с цифровым увеличением. Стены вокруг были завешаны картами местности — трёхмерными голограммами, которые можно было вращать, приближать, накладывать друг на друга.

— Доброе утро, — сказала она, когда Дмитрий, зевающий и взлохмаченный, ввалился в отсек управления. — Ты вчера опять не выспался?

— А кто высыпается на Венере? — проворчал он, наливая себе кофе. — Тут даже ночи нет нормальной.

— Ночь у тебя в голове, — парировала Елена, но без злобы. Она улыбнулась краешком губ, и Дмитрий ответил тем же.

Их отношения — никем официально не признанные, но очевидные для всех — стали для команды источником и шуток, и лёгкой зависти. Двое людей, которые нашли друг друга на краю света, а точнее — на краю Солнечной системы. Алексей делал вид, что ничего не замечает. Карина иногда подкалывала. Цзянь Ли просто молчал — его лицо оставалось непроницаемым, но Дмитрий клялся, что однажды видел, как китаец улыбнулся, когда Елена и Дмитрий держались за руки в столовой.

— Ладно, — сказал Дмитрий, садясь за свою панель. — Запускаю дронов.

Он управлял тремя дронами-геосканерами — маленькими, размером с чемодан, с керамической бронёй и мощными сенсорами. Дроны вылетали из модуля через специальные шлюзы и разлетались в радиусе пятидесяти километров, собирая пробы породы и проводя спектральный анализ.

Дмитрий сидел перед панелью с шестью экранами. На каждом — свой дрон: первый облетал северный сектор, второй — южный, третий — западный. На экранах отображались маршруты дронов, их скорость, уровень заряда батарей, состояние груза и, самое главное, спектральные данные — графики с пиками, обозначающими содержание золота, платины, палладия.

В 09:00 началась активная фаза. «Сокол» и «Голиаф» по очереди занимали позицию над точкой добычи — сегодня была очередь «Сокола».

Алексей Волков сидел в командном кресле, наблюдая за процессом. Модуль медленно, со скоростью ползущей улитки, передвинулся к месту добычи. Гусеницы грохотали — этот звук стал фоновым, привычным, как тиканье часов в доме бабушки. Двенадцать гусеничных траков, каждый шириной три метра, перемалывали венерианскую породу, оставляя за модулем глубокие борозды.

— Позиционирование завершено, — доложил Цзянь Ли из машинного отделения. — Опускаю нижнюю секцию.

Модуль завис над точкой добычи, приподнимаясь на гидравлических опорах на пять метров. Нижняя секция — огромная конструкция диаметром тридцать метров — опустилась, герметично закрывая участок. Создавалась контролируемая среда с пониженным давлением и нейтрализованной атмосферой. Внутри этой камеры, изолированной от внешнего ада, можно было работать почти как на Земле.