Николай Стэф – Шёпот старого фолианта (страница 12)

— Ярослав, — повторила она. — Красивое имя.

— Спасибо, — сказал он. — Меня дед так назвал. В честь… не знаю. Просто нравилось.

— Дед?

— Он был переплётчиком. Ну, мастером по переплёту. Он меня всему научил. Я с шести лет в мастерской.

Мира снова чуть наклонила голову. И — Ярослав мог бы поклясться — в её глазах мелькнула тень улыбки. Настоящей, не вежливой. Той самой, которую она прятала.

— Значит, вы из тех, кто учился руками, а не по книжкам, — сказала она.

— Из тех, — сказал Ярослав. И вдруг — сам не ожидая — улыбнулся. По-настоящему. С ямочкой. — Я вообще книги люблю больше людей. С ними проще.

Мира посмотрела на него — и что-то в её лице изменилось. Не сильно. Едва заметно. Но изменилось. Как будто она что-то решила. Как будто она что-то узнала. Как будто она увидела в нём — не то, что видела в других.

— Что ж, Ярослав, — сказала она. — Пойдёмте. Я покажу вам, что у нас есть.

Она поставила книгу на полку — аккуратно, привычно, как ставят на место что-то дорогое, — и пошла вперёд. Вглубь библиотеки. Мимо стеллажей, мимо полок, мимо тысяч книг. Ярослав пошёл за ней. И всё это время — пока они шли — он смотрел на её спину. На серое платье. На низкий пучок. На заколку — серебряную, с лунным камнем. И чувствовал, как в груди у него что-то теплеет. Что-то, что он давно считал потерянным. Что-то, что он — пять лет назад — запер на замок и убрал на дальнюю полку, как редкий том. Что-то, что он называл сердцем.

Он ещё не знал, что старше двухсот лет там была и сама библиотекарша.

Он не знал этого. Не знал, что женщина, идущая перед ним, — не обычная библиотекарша. Не знал, что за её спокойным лицом скрывается триста лет жизни. Не знал, что заколка в её волосах — не бабушкино наследство, а подарок подруги, который она носит уже триста двенадцать лет. Не знал, что в подвале этой библиотеки, за железной дверью, под магической печатью, лежит книга, из-за которой его судьба — его судьба, о которой он ничего не знал, — уже сделала свой первый шаг навстречу ему.

Он не знал ничего.

Но когда они дошли до читального зала, и Мира остановилась, и повернулась к нему, и посмотрела на него своими голубыми глазами — спокойно, внимательно, чуть насмешливо, — Ярослав понял одно. Одно-единственное. То самое, что знал с самого начала, с того самого момента, как увидел объявление в газете.

Он остаётся.

Не потому, что здесь были книги старше двухсот лет. Хотя были. Сотни. Тысячи. Не потому, что здесь была работа. Хотя была. Не потому, что здесь было то, что он искал. Хотя — было.

А потому, что здесь была она. Женщина в сером платье. Женщина с заколкой. Женщина, которая посмотрела на него так, как не смотрел на него никто и никогда. Женщина, которая — он не знал этого, но чувствовал — была его судьбой.

— Ну? — сказала Мира. — С чего начнём?

Ярослав поправил рюкзак на плече. Улыбнулся — с ямочкой. И сказал:

— С самого старого. У вас ведь есть что-нибудь… старше двухсот лет?

Мира чуть приподняла бровь. И — в первый раз за всё утро — улыбнулась по-настоящему.

— Есть, — сказала она. — Много. Пойдёмте.

И они пошли. Вглубь библиотеки. К книгам. К тайнам. К судьбе.

Глава 5

Мире он понравился сразу, но виду она, конечно же, не подала.

Это было первое, чему её научил Алистер — не словам силы, не управлению тенями, не чтению чужих мыслей. А умению молчать. «Твоё лицо — это твоя дверь, Мирослава, — говорил он, когда они сидели на берегу чёрного озера, и вода у их ног была такой тёмной, что в ней не отражалось даже небо. — И ты сама решаешь, кого в эту дверь впускать. Никогда не показывай, что ты чувствуешь. Не потому, что чувства — это слабость. А потому, что чувства — это карта. Тот, кто видит твою карту, знает, где у тебя сокровище. И знает, куда бить».

Мира усвоила этот урок так хорошо, что иногда сама себя не могла поймать на месте преступления. Она умела стоять перед человеком, который только что сказал ей что-то, от чего внутри всё переворачивалось, — и не моргнуть. Умела смотреть в глаза тому, кто её ненавидел, — и не дрогнуть. Умела улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда хотелось говорить. Триста лет — это очень хорошая школа. Лучшая из всех.

Но это было первое, чему она научилась. А второе — и, пожалуй, самое важное — было умение врать самой себе.

Потому что, когда Ярослав Одинцов вошёл в её библиотеку — мокрый, взъерошенный, с рюкзаком на одном плече и с этой своей нелепой, мальчишеской, совершенно неуместной улыбкой, — Мира посмотрела на него и подумала: «Ничего особенного».

Она соврала. Себе. И даже не покраснела — потому что разучилась.

Она с удовольствием показывала ему свои владения.

Этого она не стала скрывать — в конце концов, показывать библиотеку было частью работы, и врать тут было нечего. Она повела его между стеллажами — медленно, размеренно, тем особым шагом, каким ходят по музеям и по кладбищам, — и говорила. Говорила ровно, по-деловому, как говорят с подчинённым или с подрядчиком.

— Здесь у нас русская классика. Три тысячи двести томов, если считать брошюры. Слева — литература девятнадцатого века, справа — двадцатого. Половина требует переплёта, четверть — реставрации страниц, остальное… — она запнулась, подбирая слово. — Остальные просто просят, чтобы их не трогали.

— Просят? — переспросил Ярослав.

Мира бросила на него быстрый взгляд. Обычно на этом месте люди улыбались — снисходительно, как улыбаются чудакам, — или не замечали вовсе. Он не улыбнулся. Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то совершенно естественное.

— Просят, — повторила она, чуть суше, чем собиралась. — Книги, Ярослав, как старики. У них есть свои капризы. И своё достоинство.

— У стариков есть, — согласился он. — Я это знаю. У меня дед был такой. Он последние два года жизни не позволял переставлять свою кружку с одного места на другое. Говорил: «Она уже привыкла».

Мира не ответила. Но что-то в ней — что-то, что жило глубоко, под слоями выдержки, — чуть шевельнулось. Как шевелится пыль, когда открываешь окно.

Ярослав шёл между стеллажами с открытым ртом, и Мира снисходительно подумала, не веря в его искренность в любви к книгам, что вот ещё один любитель пыли и старины.

Она видела таких много. Сотни, тысячи — за триста лет. Приходят, охают, вздыхают, водят пальцами по корешкам, произносят «ах, какая старина», «ах, какая прелесть», «ах, я обожаю запах старых книг» — и уходят через месяц. Потому что запах старых книг — это одно, а плесень в хранилище, крысиный помёт в подвале, разъеденные жучком страницы и артрит в пальцах после восьми часов шитья — совсем другое. Любители старины любят старину на картинках. В переплёте, в бархате, в мягком свете лампы. Они не любят старину, которая пахнет, которая крошится, которая кашляет пылью в лицо и требует, требует, требует.

Она смотрела, как он идёт. Отмечала всё — привычкой, от которой не могла избавиться. Как он держит руки: не за спиной, не в карманах, а чуть на весу, будто боится задеть. Как он наклоняет голову, когда читает корешок, — чуть вбок, как читают близорукие, которые не носят очки. Как он останавливается у полок, но не трогает, а именно замирает в полушаге — так, как замирают люди, которых когда-то учили не хватать чужое. Как он дышит. Как он молчит. Как у него шевелятся пальцы — едва-едва, будто он мысленно уже что-то делает: подклеивает, подшивает, разглаживает.

«Хорошая маска, — подумала Мира с прохладцей, которую сама в себе ценила. — Профессиональная. Он или действительно мастер, или действительно хороший обманщик. В обоих случаях — на месяц».

— Вот здесь у нас зал периодики, — сказала она вслух. — Газеты, журналы, подшивки. Тут работы непочатый край: всё рассыпается. Но это, к сожалению, не приоритет. Приоритет — вот это.

Она остановилась у тяжёлой деревянной двери, вынула из кармана ключ и открыла её. За дверью оказалось помещение — продолговатое, с низким потолком, с окнами, забранными решёткой, и с полками, уходящими в сумрак.

— Здесь редкий фонд, — сказала Мира. — Здесь я вас без присмотра не оставлю, Ярослав. И не потому, что я вам не доверяю. А потому, что здесь есть книги, которых не должно касаться ничто — ни пыль, ни воздух, ни настроение. Если вы войдёте сюда в плохой день, вы это почувствуете. А они почувствуют вас.

— Я войду, — сказал он.

Мира прищурилась.

— Что?

— Я войду, — повторил Ярослав, и в голосе у него не было ни бравады, ни шутки — только спокойная, ровная уверенность. — В плохой день. Если надо. Просто скажите.

Мира смотрела на него секунды три. Потом закрыла дверь и повернула ключ.

— Посмотрим, — сказала она. — Пойдёмте дальше.

Ярослав подошёл к стойке, положил на неё аккуратную папку с рекомендациями, и Мира подняла глаза — а он уже смотрел на неё.

Они вернулись в читальный зал — тот самый, с зелёными абажурами, с высокими окнами, с запахом, который Мира любила больше всего на свете. Она села за стойку — на своё привычное место, за которым провела, кажется, половину своей бессмертной жизни. Он подошёл. Не к стеллажам — к ней. И положил на стойку папку. Тонкую, картонную, обёрнутую в тёмно-серую бумагу. Аккуратную. Он явно не собирал её утром впопыхах — она была собрана заранее, дома, ещё в другом городе, ещё до билета, ещё до поезда. Мира заметила это машинально: уголки ровные, подшивка скрепочная, надпись на корешке — каллиграфическим почерком, тем старомодным, чуть наклонным, каким пишут люди, учившиеся писать от руки, а не на клавиатуре.