Николай Стэф – Первый день настоящей зимы (страница 1)
Николай Стэф
Первый день настоящей зимы
Пролог
Вы когда-нибудь задумывались, что самое страшное в холоде?
Нет, не то, что вы подумали. Не обмороженные пальцы, которые чернеют и отваливаются, как переспелые виноградины. Не ледяные иглы в легких, когда каждый вдох режет изнутри, будто глотаешь битое стекло. И даже не та тихая, почти уютная дремота, которая приходит перед самой смертью — когда тело сдается и решает, что быть ледяной статуей, в общем-то, не так уж и плохо.
Самое страшное в холоде — это его терпение.
Холод никуда не спешит. Он не кричит и не машет руками, как тот парень в баре, который выпил лишнего и теперь ищет неприятности на свою задницу. Холод просто приходит. И ждет. Он может ждать годами. Десятилетиями. Тысячелетиями. Вы думаете, ледники спешат? Чушь. Ледник движется со скоростью роста ногтей — но попробуйте остановить его, когда он уже решил, что этот кусок земли отныне его.
Вот что забыли учесть умные люди в белых халатах из научно-исследовательского комплекса «Север-17». Они привыкли, что у природы есть срок годности. Что зима длится три месяца, а потом, хочешь ты того или нет, приходит оттепель. Что за ночью следует утро. Что за смертью — ну, хотя бы тишина.
Они ошибались.
Их ошибка была размером с черную дыру. Буквально.
Засекреченное конструкторское бюро — это звучит почти романтично, да? Как в шпионских романах, которые продаются в аэропортах. Там обычно высокие лбы, строгие женщины в очках и обязательно кто-то с папкой, на которой написано «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».
Реальность, как водится, оказалась скучнее и страшнее одновременно.
Бюро располагалось на глубине двухсот метров под гранитными породами где-то на севере Сибири. Если точнее — в ста сорока километрах от побережья Ледовитого океана, там, где даже летом земля оттаивает только на штык лопаты, а комары размером с большой палец пьют кровь так жадно, будто знают, что жить им всего три недели.
Добираться туда было тем еще приключением. Сначала самолет до Норильска. Потом вертолет до поселка, которого нет ни на одной карте — и не потому, что его специально скрывали, а потому, что составители карт просто не знали, что он существует. Потом два часа на вездеходе по кочкам, которые даже при минус сорока не становятся ровными. И наконец — длинный, пахнущий чем-то странным лифт, который опускал тебя в чрево планеты с таким чувством, будто ты спускаешься в собственную могилу.
Внутри было светло, стерильно и пахло дешевым кофе из автомата на третьем этаже. Там работали лучшие умы страны. Физики, которые могли рассчитать траекторию электрона на салфетке в ресторане. Математики, решавшие уравнения в уме, пока обычные люди считали сдачу в магазине. Инженеры, которые чинили спутники зубочистками и жвачкой, если это было нужно для дела.
Десять лет. Целая жизнь. Некоторые из них приехали сюда тридцатилетними, полными энтузиазма и надежд, а теперь смотрели в зеркало на седых, уставших людей, которые забыли, как выглядит настоящее небо — не тот кусочек синевы, который видно через три метра гранита, а настоящее, бесконечное, с облаками и звездами.
Десять лет они создавали дыру.
Портал. Они называли его «Изгибатель» — прозаично, как-то по-советски, без пафоса. Визуально он напоминал миниатюрную черную дыру — сферу размером не более двух метров, которая висела в центре лаборатории, окруженная электромагнитными катушками. Она пульсировала. Медленно. Равномерно. Как сердце спящего кита.
Синеватое свечение исходило от нее — такой цвет бывает у электрической дуги, когда сварщик работает без маски и потом три дня не может уснуть, потому что перед глазами все плывет фиолетовыми пятнами. Оно отражалось от белых стен, от полированных полов, от защитных стекол шлемов — и вся лаборатория казалась огромным аквариумом, наполненным жидким призрачным светом.
Красиво. Очень красиво.
Как динамитная шашка с замедленным детонатором.
Теория была изящной. До боли, до зубовного скрежета изящной.
Вы берете пространство-время — эту резиновую простыню, на которой лежат звезды и галактики. Вы находите место, где ткань достаточно тонкая. И вы проделываете в ней дыру. Не разрываете — это грубо. Не режете — это вульгарно. Вы прокалываете. Аккуратно. Точно. Как хирург, который делает прокол для катетера.
Дыра должна была вести в другую точку Вселенной. Возможно, на противоположный край Млечного Пути. Возможно, в соседнюю галактику — в Андромеду, например, которая и так через пару миллиардов лет врежется в нашу, так почему бы не познакомиться заранее? Возможно, вообще в другую вселенную, где гравитация — это отталкивание, а время течет задом наперед, как в кино, когда пускают пленку в обратную сторону.
Ученые строили теории. Писали статьи, которые никогда не увидят свет. Считали, спорили, ругались, мирились за чашкой чая и снова считали. Они были счастливы — по-своему, по-научному, той сложной, истерзанной радостью, которая появляется только у людей, стоящих на пороге великого открытия.
Они не знали главного.
Они думали, что открыли дверь. А на самом деле вскрыли могилу.
Древнюю могилу. Запечатанную самой Вселенной в тот самый момент, когда она только-только родилась и еще не успела толком понять, что к чему.
Ткань пространства-времени не просто тонкая в одном месте. Она там больная. Надрезанная. И этот надрез — не случайность природы. Это шрам. Оставшийся от чего-то, что случилось в первые микросекунды после Большого взрыва.
Что именно случилось? Хороший вопрос. Задайте его тому, кто выжил.
По ту сторону дыры не было Андромеды.
Не было звезд. Не было планет. Не было даже тех микроскопических частиц, которые физики называют «темной материей» — просто потому, что не знают, как ее назвать иначе.
Там была пустота.
Не та пустота, которую вы представляете, когда закрываете глаза в тихой комнате. Эта пустота была абсолютной. Ни энергии. Ни излучения. Ни движения. Ни времени.
Понимаете? Времени там просто не существовало. Как физической величины. Как измерения. Вы могли бы просидеть в другом мире — так потом назовут это место — тринадцать с половиной миллиардов лет, и для вас не прошло бы и секунды. Ваши часы не остановились бы. Они просто перестали бы иметь смысл, как перестает иметь смысл скорость у неподвижного камня.
Температура стремилась к абсолютному нулю. Минус двести семьдесят три и пятнадцать сотых градуса Цельсия. Та температура, при которой останавливаются атомы. Та температура, которая существует только в формулах и в самом холодном месте Вселенной — туманности Бумеранг, где градусов на два теплее, чем здесь. Это удалось выясниться при помощь первых зондов.
Здесь, в совершенно другом мире, царила настоящая зима.
Зима, которая длится тринадцать целых и восемь десятых миллиарда лет. С самого начала. С того самого мгновения, когда Вселенная сказала: «Да будет свет», а где-то в темном углу прошептала: «Но не для всех».
Ученые не знали этого.
Они думали, что их портал светится синим, потому что так положено квантовым флуктуациям. На самом деле он светился, потому что холод пытался выбраться. Искал любую щель. Любую дыру в заборе, которым Вселенная огородила свой самый страшный секрет.
Они открыли эту дыру.
И холод вышел на свободу.
Первые признаки были такими незначительными, что их приняли за сбой в системе климат-контроля.
Иней на стенах лаборатории. При комнатной температуре. Красивый, узорчатый, как на окнах в детстве — только появлялся он не зимой, а в середине июля, когда снаружи, на поверхности, хотя бы раз в году можно было ходить без шапки.
Младший техник Петр Сидоренко, двадцатитрехлетний парень с прыщавым лицом и вечно мокрыми ладонями, первым заметил странность. Он мыл пол — обычная уборка, ничего особенного — и увидел, как вода замерзает прямо под тряпкой. Не в луже, нет. Прямо в процессе. Тряпка стала жесткой, заледенела у него в руках, и Петя, глупо улыбаясь, показал коллегам:
«Смотрите, фокус!»
Никто не засмеялся. В «Севере-17» работали серьезные люди, и фокусы их не впечатляли. Уборщицу, которая оставила сквозняк, лишили премии. Петю отправили за новой тряпкой. Инцидент занесли в журнал под заголовком «аномальное тепловыделение» — потому что объяснить замерзание воды в теплом помещении можно было только одним: откуда-то шел холод, такой сильный, что он выигрывал битву у тепла.
Холод шел из портала.
Сначала радиус поражения составлял пару метров. Потом — пять. Потом — десять. Электромагнитные катушки, которые должны были удерживать дыру в стабильном состоянии, начали покрываться инеем. Криогенные установки, созданные для охлаждения портала, вдруг стали бесполезны — потому что портал охлаждал себя сам, и делал это куда эффективнее любых человеческих механизмов.
Через неделю в лаборатории нельзя было находиться без специального костюма. Через две — костюмы перестали помогать. Холод проходил сквозь любую изоляцию. Он был не физическим — он был метафизическим.
Вы можете укутаться в три шубы, включить обогреватель, завернуться в одеяло — и все равно будете чувствовать, как этот холод проникает в ваши кости. Потому что он не просто понижает температуру. Он отнимает саму идею тепла. Он убеждает ваше тело, что быть теплым — это ненормально, неправильно, что единственное естественное состояние для всего живого — это лед.