Николай Стэф – Первый день настоящей зимы (страница 4)

И никто — слышите? — никто не мог сказать точно, какой район будет заморожен следующим.

Завтра. Сегодня. Через час.

В любую минуту зима могла постучаться в твою дверь.

И у нее не было отмычки. Только таран.

Третье апреля.

Андрей Корсаков не знал, что сегодня день рождения его матери.

И, честно говоря, не особо хотел знать.

Он вообще старался не думать о родителях. Слишком больно. Слишком… пусто. Представьте себе пазл, в котором не хватает двух центральных кусочков. Вы можете сложить края, можете подобрать все остальные детали, но картинка никогда не будет целой. В ней всегда будет эта зияющая дыра, эта пустота, которая делает бессмысленными все ваши усилия.

Андрею было двенадцать, когда мир начал замерзать. Не в тот самый первый день, когда погибла мать, — о ней он узнал позже, и то случайно, из обрывка разговора, который не предназначался для его ушей. А когда холод стал настоящей проблемой. Когда школы начали закрываться одна за другой, когда отменили летние каникулы, потому что лета больше не было, когда его отправили в приют — «временно», как сказали опекуны, «пока твой отец не разберется со своей работой».

Отец так и не разобрался.

Или разобрался, но это уже не имело значения.

Приют был старым зданием, построенным еще в советские времена, с толстыми стенами и маленькими окнами. Там было тесно, темно и всегда пахло капустой — то ли суп варили каждый день, то ли дети сами собой так пахли, Андрей так и не понял. Воспитатели были добрыми, насколько это возможно, когда у тебя сорок детей на шее и обогреватель, который постоянно ломается. Они старались оградить малышей от страшных новостей — выключали радио, когда начинали передавать сводки о погибших, прятали газеты с кричащими заголовками, запрещали старшим детям рассказывать младшим правду.

Но слухи все равно просачивались.

Как холод сквозь щели в окнах. Как вода сквозь треснувшую плотину.

Дети шептались по ночам, лежа на скрипучих кроватях, укрывшись одеялами с головой, чтобы воспитатели не услышали. Они рассказывали друг другу страшилки — не про черную руку и не про гроб на колесиках, а про настоящий ужас. Про города, которые замерзли за один час. Про людей, которые превратились в ледяные статуи. Про зверей, которые бродили по улицам, обезумев от холода и голода.

Андрей слушал и запоминал.

Он был тихим ребенком. Не из тех, кто лезет в драку или громко требует внимания. Он просто сидел в углу и смотрел. Смотрел на мир широко открытыми глазами, в которых уже тогда поселилась та странная, не по годам взрослая серьезность.

Он знал, что его отец — ученый. Что его мать — тоже ученый. Что они работали над чем-то важным, чем-то секретным, чем-то, что, возможно, (случайно, нечаянно, не подумав) и стало причиной всего этого кошмара.

Он не знал точно. Не был уверен. Но догадывался.

А догадки, как известно, часто бывают хуже правды.

Теперь Андрею было тридцать два.

Тридцать два года в мире, где весна — это воспоминание, которое передается из уст в уста, как древняя легенда. Тридцать два года в мире, где зима — это не сезон, а состояние души.

Он жил в небольшом северном городке.

Название не важно. Таких городков после Открытия стало сотни, если не тысячи. Маленькие, затерянные среди лесов и сопок, они ютились на карте, как дореволюционные монетки в кошельке — вроде бы есть, а вроде бы и нет. В них и до Апокалипсиса было холодно, и люди привыкли. Свитера, шапки, теплые сапоги — это не сезонная одежда, это образ жизни.

И здесь, в этом забытом богом и правительством месте, настоящий холод еще не добрался до города в полной мере.

Почему? Хороший вопрос. Андрей задавал его себе каждый день. Может быть, рельеф. Может быть, близость к океану. Может быть, просто везение — такое же случайное и необъяснимое, как и все остальное в этом мире.

Дела обстояли так: в городе работали магазины. Не как раньше — с яркими витринами и музыкой из динамиков, — но работали. Можно было купить хлеб, крупы, консервы. Иногда даже свежее мясо — если кто-то из смельчаков решался выйти на охоту и возвращался с добычей.

Работала школа. В полупустом здании, где из двадцати классов отапливались только три, но дети учились. Читали, писали, считали. Изучали историю — ту, что была до. И ту, что случилась после.

Работало даже кафе. Маленькое, пропахшее табаком и отчаянием, но в нем можно было выпить кофе — настоящего, молотого, которого с каждым годом оставалось все меньше, но пока еще можно было найти.

Люди верили. Нет, не в бога. Не в правительство. Не в науку. Они верили в то, что их район — один из последних безопасных уголков. Что холод, который уничтожил Африку и Китай, который заморозил Европу и Америку, почему-то обошел их стороной. Что они — избранные. Что они — счастливчики. Что они — те, кто переживет.

Это была глупая вера. Беспочвенная. Иррациональная.

Но без нее они бы просто сошли с ума.

Андрей не верил. Он слишком хорошо знал статистику. Слишком много читал. Слишком много анализировал.

Он был климатологом. Ну, в некотором роде. Без диплома, без ученой степени, без защиты диссертации — всего этого мир больше не признавал. Но он разбирался в данных, понимал графики, чувствовал закономерности там, где другие видели просто хаос.

Местная метеостанция — жалкое подобие того, что было раньше, но все же — платила ему за анализ. Не деньгами, деньги уже давно ничего не значили. Продуктами. Теплыми вещами. Иногда — батарейками, которые стали ценнее золота.

Он сидел дома, в своей маленькой квартире на втором этаже старой пятиэтажки. Пил кофе — растворимый, с цикорием, без сахара. Смотрел на экран монитора — допотопного, с выпуклым кинескопом, который гудел и щелкал при включении.

На экране были цифры.

Температура. Давление. Влажность. Скорость ветра.

Обычные цифры. Скучные цифры. Такие же, как вчера и позавчера.

Минус двенадцать. Почти тепло по местным меркам.

Андрей сделал глоток кофе. Откинулся на спинку стула, который скрипнул под его весом — не так громко, как стул отца, но тоже с характером. Посмотрел в окно.

За окном был обычный день. Серое небо. Серые дома. Серые лица людей, которые шли по своим делам — в магазин, в школу, в никуда. Несколько машин стояли у обочины, покрытые тонким слоем изморози. Собака перебежала дорогу — лохматая, дворняжья, приспособившаяся к холоду лучше людей.

Обычный день.

А потом все изменилось.

Сигнал тревоги на мониторе был красным.

Андрей не сразу его заметил. Он привык, что датчики иногда барахлят — особенно старые, особенно в таком климате. Но этот сигнал был другим. Он не мигал, как обычно, а горел ровным, пульсирующим светом. Как сердце. Как тот самый портал, о котором Андрей тогда еще ничего не знал.

Он наклонился ближе к экрану. Протер глаза, которые начали слезиться от напряжения. Перечитал показания.

Температура: минус двенадцать.

Время: 14:03.

Температура: минус восемнадцать.

Время: 14:08.

Температура: минус двадцать семь.

Время: 14:23.

За двадцать минут — падение на пятнадцать градусов.

Это невозможно. Это физически невозможно. Даже в самую суровую зиму, даже при самом сильном арктическом вторжении, температура не падает так быстро. Так падает давление перед ураганом. Так падает самолет, у которого отказали двигатели. Так падает надежда, когда ты понимаешь, что все кончено.

Андрей замер.

Он смотрел на экран, и где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая отвечает за интуицию и предчувствия, что-то щелкнуло. Встало на место. Как ключ в замке. Как последний кусочек пазла.

Он знал, что это значит.

Не понимал — знал. Чувствовал кожей, хотя кожа еще не ощутила холода. Чувствовал нутром, хотя желудок был полон кофе. Чувствовал тем древним, атавистическим чутьем, которое досталось нам от предков, которые бегали по саванне и знали: когда воздух становится таким — нужно бежать. Спасаться. Прятаться.

Он бросился к окну.

Андрей открыл форточку — только чуть-чуть, на пару сантиметров.

Воздух, который ворвался в комнату, обжег лицо. Не холодом — лезвием. Тонким, острым, безжалостным. Он резал щеки, резал губы, резал нос изнутри. Андрей никогда не нюхал нашатырь, но ему показалось, что этот воздух пахнет именно так — резко, химически, неестественно.

Он захлопнул форточку. Выдохнул. Облачко пара вырвалось изо рта и повисло в воздухе — там, где минуту назад было тепло.

В комнате начало холодать.

Датчики на мониторе продолжали падать.