Николай Стэф – Перекрёсток трёх легенд (страница 2)

– Клянусь, – произнёс он твёрдо, глядя королю прямо в глаза, – добыть сердце дракона или сложить голову в попытке. Клянусь своей кровью, своим мечом и своей честью. Именем моего отца, который не вернулся с войны – клянусь.

Король кивнул. Медленно, торжественно. Потом поднялся, подошёл к столу и начал выкладывать снаряжение – одно за другим.

– Это будет не прогулка, – сказал он. – Но ты не пойдёшь с пустыми руками.

Вот что получил Эвандер:

Лучшего коня из королевских конюшен. Вороного жеребца с огненным взглядом, которого звали Молния. Говорили, что он умнее иного человека, и что ни разу не сбросил седока в бою.

Запас провизии на месяц. Сушёное мясо, сухари, сыр в воске, две фляги с красным вином и бурдюк с чистой водой.

Карту. На пергаменте, который пах древностью и плесенью. Правда, на ней были отмечены лишь первые ориентиры – дальше путь лежал через Дикие пустоши к подножию Тёмной горы. И больше ничего. Остальное, по словам короля, должна была подсказать сама дорога.

Меч, выкованный в эпоху драконьих войн. Клинок с волнистым узором на стали, холодный и тяжёлый в руке. При первом же касании Эвандер почувствовал, как оружие отзывается – словно живое. На лезвии была выгравирована надпись на древнем языке: «Не для битвы – для правды».

Книгу с выжженной руной дракона. Ту самую. Её страницы шелестели, будто живые, и когда Эвандер открыл её наугад, буквы на мгновение засветились – и погасли.

И зелёный кристалл. Маленький, с ноготь мизинца. Он мягко мерцал в свете лампы, переливаясь изумрудом. В книге говорилось, что он поможет раскрыть истинный секрет легенды – нужно лишь оказаться в нужном месте.

– Это всё? – спросил Эвандер, оглядывая снаряжение.

– Не всё, – король подошёл вплотную. Так близко, что Эвандер слышал его дыхание. И шепнул на ухо:

– Не доверяй никому. Даже теням. Гора ищет слабых.

Он отступил на шаг и громко сказал:

– Ступай. Рассвет – лучшее время для начала пути.

На рассвете Эвандер выехал из ворот замка.

Город ещё спал. Только пекари возились в своих пекарнях да стражи на стенах лениво переговаривались, провожая всадника взглядами. Эвандер миновал спящие деревни, где пустые амбары зияли, как раны, а на лицах крестьян, которые уже просыпались к работе, застыла печать безысходности. Дети смотрели вслед – голодные, с впалыми щеками.

Он не оборачивался.

Дорога вела на восток, сквозь туман и первые лучи солнца. К полудню туман рассеялся, и впереди показались руины старого форта – некогда грозной крепости, пограничного щита королевства. Теперь это была груда камней, поросшая мхом и колючкой.

Здесь, у остатков стены, где ветер свистел в бойницах, как голоса давно погибших солдат, Эвандер сделал первый привал. Развёл костёр, напоил коня из ручья, достал карту.

И тут услышал шаги.

– Эвандер! – раздался знакомый голос.

Из-за развалин вышли двое мужчин. Боррик – широкоплечий, с рыжей бородой и руками, покрытыми шрамами. И Кайл – худой, быстрый, с вечно бегающими глазами. Его старые товарищи по охоте.

– А я говорил, что мы его тут найдём, – усмехнулся Боррик, хлопнув Эвандера по плечу так, что тот чуть не упал. – Слухом земля полнится.

– Ты и вправду собрался идти за сердцем дракона? – спросил Кайл, и в его голосе не было усмешки. Только тревога. – Это же сказка, Эван. Сказка для детей. Или ловушка.

– До вас, вижу, уже слухи дошли, – улыбнулся Эвандер, но улыбка была грустной. – Не ожидал, что так быстро.

– Весь Альдхейм говорит, – буркнул Боррик, садясь на камень. – Король нашёл героя. Герой идёт за драконьим сердцем. Бабки на базаре уже молятся за тебя.

– Или за твою душу, – добавил Кайл мрачно.

Эвандер подбросил веток в костёр. Пламя вспыхнуло, осветив его лицо.

– Король в отчаянии, – сказал Кайл тихо. – Он цепляется за мифы, как утопающий за соломинку. Ты сам знаешь. Эта книга… кто знает, кто её писал? Может, это подделка. Может, это ловушка врагов.

– Может, – согласился Эвандер. – А может, нет.

– Ты что, правда веришь? – Боррик наклонился вперёд, глядя в глаза.

Эвандер помолчал. Поднял с земли клочок старой верёвки – обрывок от уздечки, который валялся здесь, наверное, ещё с тех времён, когда форт был живым. Посмотрел на него.

– Я верю не в легенду, – сказал он наконец. – Я верю в клятву. Я дал слово. Я пролил кровь на этот клинок. Назад пути нет.

Он бросил верёвку в костёр.

Она вспыхнула мгновенно – ярко, жарко, поглощая прошлое, сжигая мосты. Пламя взметнулось вверх, и тени заплясали на руинах.

– Вот так, – сказал Эвандер. – Теперь вы знаете.

Боррик и Кайл переглянулись. В их глазах читалось: «пропал наш друг».

– Ну что ж, – Боррик поднялся, отряхнул штаны. – Тогда… удачи тебе, Эван. Возвращайся. Мы нальём за тебя. Или за упокой – как пойдёт.

– Спасибо, друг.

Кайл молчал. Потом подошёл, крепко сжал плечо Эвандера и сказал:

– Если что – мы не оставим твою семью. Ты знаешь.

Эвандер кивнул. Он не сказал, что семьи у него больше нет. Они и сами знали.

Он оседлал коня, поправил меч, книгу и кристалл. Взглянул на товарищей в последний раз – и кивнул им на прощание.

– Если вернусь – расскажу, что нашёл. Если нет… помните меня таким. Не героем. Охотником, который делал своё дело.

Конь тронулся с места. Молния фыркнул, ударил копытом и пошёл рысью, потом галопом. Ветер ударил в лицо Эвандеру, развевая плащ.

Он не оборачивался.

Позади оставался Альдхейм – голодный, нищий, униженный. Впереди лежала Дикая Пустошь, а за ней – Тёмная Гора, о которой никто не знал ничего, кроме легенд.

Где-то там, в глубине, под камнями и пылью веков, жёлтый кристалл пульсировал слабым светом.

Он ждал.

И Эвандер шёл к нему – не за славой, не за богатством, не за троном. Он шёл, потому что дал слово. И он знал: слово охотника крепче любой стали.

Глава 2

Лиатель помнила свои сны с самого детства – яркие, обжигающие видения, где языки пламени танцевали вокруг древних рун, складываясь в неведомые слова. Она просыпалась с запахом гари в ноздрях и дрожащими пальцами, будто только что касалась самого огня. Мать говорила, что это просто кошмары. Отец – что у дочери слишком богатое воображение. Но сама Лиатель знала: во сне к ней приходило что-то настоящее. Что-то, что хотело, чтобы она проснулась.

Когда она впервые рассказала об этом наставнику-магу, тот лишь громко рассмеялся, откинув седую косу за спину. Это был старейшина Эолан – великий волшебник, чьё имя знали в Серебряном Лесу все, от мала до велика. Он носил мантию, расшитую серебряными нитями, и носил на поясе жезл, способный испепелить целый отряд.

– Женщины не владеют магией, дитя, – произнёс он, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Твоё место – у очага, а не в круге призыва. Учись варить похлёбку, вышивать и рожать детей. Этого достаточно для твоего рода.

– Но я чувствую магию, – сказала Лиатель, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Свечи гаснут, когда я прохожу мимо. Звери идут ко мне, когда ранены. Разве это не дар?

– Это случайность, – отмахнулся Эолан. – Или проделки лесных духов. Не позорь наш род, девочка. Магия – удел мужчин. Так завещали предки, и не нам это менять.

Он развернулся и ушёл, оставив Лиатель одну в пыльном зале ожидания.

Она стояла и смотрела ему вслед, и в груди у неё поднималось что-то горячее, почти нестерпимое. Не обида. Не гнев. Решимость.

Но магия жила в ней. Она бурлила под кожей, рвалась наружу, как родник, который не удержать в кулаке.

Свечи загорались сами собой, когда Лиатель проходила мимо. Соседи удивлённо охали, но списывали на сквозняки. Раненые звери в лесу, которых она находила во время прогулок, выздоравливали от одного её прикосновения. Однажды она наткнулась на оленя с перебитой ногой – зверь смотрел на неё чёрными глазами, полными боли и страха. Лиатель опустилась рядом, положила ладонь на его бок, и тепло полилось из неё, горячее и чистое. Кость встала на место. Рана затянулась. Олень поднялся, лизнул её руку и ускакал в чащу.

Листья на деревьях шевелились без ветра, когда она злилась. А в моменты радости цветы распускались быстрее обычного, и однажды, когда она смеялась над шуткой подруги, вокруг неё расцвела целая поляна колокольчиков – в середине осени.

Подруги завидовали. Подруги боялись. Подруги шептались за спиной: «В ней что-то нечисто».

А мать плакала по ночам, думая, что Лиатель не слышит.

– За что мне такое дитя? – шептала она в подушку. – Кому она нужна с этим даром?