Николай Стэф – Голос (страница 2)

Глава 2

Стук был бы неуместен. Эта дверь, тяжёлая, из темного дуба с потёртой до блеска латунной ручкой, никогда не была для Артёма просто преградой. Она была порталом в иное пространство редакции – кабинет Виктора Ильича Соболева, место, где время текло иначе, замедляясь под гнётом бумаг и памяти. Артём толкнул дверь плечом, привычным движением, выработанным за годы, когда руки были заняты стопками версток или чашкой кофе, которую нельзя было пролить.

Контраст был разителен. За спиной – шумный, пропитанный запахом свежей типографской краски и нервным гудением компьютеров редакционный зал. Здесь – тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов на стене да лёгким шипением паров от чашки на столе. Воздух был густым, сдобренным ароматами старой бумаги, дорогого табака, который Виктор Ильич уже пять лет как бросил, но призрак которого въелся в книги, и чего-то ещё – ментоловой мази, может быть, или воска для мебели.

Виктор Ильич не поднял головы. Он сидел за своим массивным, слегка поцарапанным дубовым столом-броненосцем, заваленным не просто стопками газет, а целыми геологическими пластами информации. Тут были сегодняшние выпуски, вчерашние, позавчерашние; подшивки за прошлый месяц аккуратно лежали на специальной этажерке слева; справа громоздились папки с отчётами, читательскими письмами, сметами. А прямо перед ним, под настольной лампой с зелёным стеклянным абажуром, чей свет выхватывал из полумрака только этот рабочий пятачок, лежала развёрнутая газета. Не их, конкурентов. И он читал её с лупой в руке – не потому, что плохо видел, а потому, что искал детали, шероховатости в чужой гладкой фактуре. Его седовласая, с густыми, тщательно подстриженными усами голова была склонена, металлическая оправа очков отсвечивала холодным блеском.

На краю стола, в опасной близости от кипы бумаг, стояла чашка из тонкого, почти прозрачного фарфора. Из неё поднималась струйка пара, неспешная, почти ленивая, и таяла в воздухе. Чай был чёрным, настолько крепким, что казалось, он впитал в себя не только листья, но и саму суть долгих ночных дедлайнов и утренних разборов полётов.

Артём остановился на пороге, давая шефу закончить абзац. Он знал этот ритуал. Через три секунды, ровно, он всё отложит и взгляд поднимется. Так и произошло.

Виктор Ильич медленно оторвался от текста. Он не вздрогнул от неожиданности – он чувствовал присутствие ещё до того, как дверь открылась. Его глаза, умные, уставшие, цвета старого свинца, за очками оценили Артёма с ног до головы: помятая рубашка, тень под глазами, глубокая, как провал, напряжение в плечах, пальцы, бессознательно теребящие шов на брюках.

– Артём, – голос Виктора Ильича был низким, немного хрипловатым, как дорогая виски-сигара. Он не задал вопроса. Он констатировал факт появления и сразу перешёл к сути. – Садись. Ты выглядишь так, будто провёл ночь не в постели, а не понятно где.

Артём молча придвинул тяжёлый винтовой стул с потертой кожей и опустился на него.

– Виктор Ильич, мне нужно с вами поговорить, – начал он.

Виктор Ильич не торопил. Он аккуратно сложил газету, положил её на стопку других, снял очки. Этот жест был ритуальным. Очки, эти щитки между ним и миром, откладывались только для самых важных разговоров. Он положил их на бархатную подушечку футляра, вытер переносицу большим и указательным пальцами, оставив на коже красноватый след. Затем сложил руки на столе, ладонь на ладонь, и уставился на Артёма тем пронзительным, «раздевающим» взглядом, который видел не слова, а то, что за ними.

– Вижу, что‑то серьёзное, – констатировал он. Не «Что случилось?» с паникой или любопытством, а именно так – как врач, видящий симптомы. – Говори. С самого начала. И не пытайся это приукрасить или рационализировать. Мне нужны факты и твои ощущения. Как есть.

– Вчера. Я попал в небольшую аварию. Я бы, наверное, уже с вами не разговаривал бы, но в последний момент я услышал его.

– Голос… женский. Чёткий. Сказал: «Тормози! Руль резко влево!» Интонация… не паникующая, а уверенная, будто он знал, что я послушаюсь. И я послушался. Будто моё тело действовало само…

Артём посмотрел ему прямо в глаза, в его взгляде читался немой вопрос: «Ты веришь?»

Виктор Ильич не моргнул. Его лицо было каменной маской. Он лишь слегка кивнул, давая понять: продолжай.

И Артём продолжил. Он рассказал про бессонную ночь, про диктофон, лежавший на подушке и записавший лишь его собственное прерывистое дыхание и скрип кровати. Про то, как в три часа ночи его вдруг осенило, и он полез в старые черновики, в папку с забракованными темами. И нашёл. Нашёл пометку, сделанную своей же рукой полгода назад: «Проверить слухи о «Голосе» на промзоне. Верить? Бред. Но парочка случаев похожа на правду. Отложить».

– Я это писал, Виктор Ильич, – голос Артёма сорвался на шёпот. – Я это чувствовал полгода назад. И отмахнулся. Отложил. А вчера… вчера этот голос заставил меня вспомнить. Он не просто спас меня. Он напомнил мне о моей же работе. О чём-то, что я сам считал бредом и засунул в дальний ящик. Это не случайность. Это… система.

Он закончил, и в кабинете воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было утонуть. Тиканье часов стало оглушительным. Виктор Ильич не шевелился. Его взгляд был прикован к лицу Артёма, но казалось, он видит сквозь него, в какое-то далёкое прошлое. Наконец, он медленно поднялся. Его движения были плавными, тяжёлыми, как у большого старого зверя. Он не пошёл, а скорее проплыл к массивному, старому, зелёному железному шкафу с матовыми, поцарапанными дверцами. На его фронтоне была едва заметная надпись белой краской: «Архив. 1998-».

Ключ, старый, длинный, витиеватый, Виктор Ильич достал из кармана жилетки. Звук поворачивающегося в скважине металла был громким и чётким. Дверь шкафа открылась с протяжным скрипом, выдав из своих недр запах пыли, клея и времени. Внутри, на полках, лежали не папки, а коробки. Картонные, разной степени потрёпанности.

Рука шефа, крупная, с узловатыми суставами и коротко подстриженными ногтями, безошибочно нашла нужную. Она была не на виду, а в глубине, на нижней полке. Он вытащил её, держа на вытянутых руках, как нечто хрупкое или опасное. Коробка была из-под бумаги для ксерокса, некогда белая, теперь пожелтевшая до цвета старого чайного листа. По бокам её опоясывал толстый слой пыли, который Виктор Ильич сдул, прежде чем поставить на край стола. На крышке, чёрным перманентным маркером, чётким, но уже потускневшим почерком, было выведено: «Случаи. 2005–2010. Соболев».

Вернувшись в кресло, он не сразу открыл коробку. Сперва он вытер руки о брюки, хотя они были чистыми. Это был жест не чистоты, а уважения.

– Знаешь, Артём, – начал он, и его голос стал ещё тише, почти конспиративным, хотя кроме них в комнате никого не было. – Я не стану говорить тебе, что ты сошёл с ума. И не буду произносить банальности про стресс и переутомление. Потому что… я слышал о подобном. Больше того. Я собирал это.

Он снял крышку. Внутри не было порядка. Это был хаос из бумаг: газетные вырезки, сложенные вчетверо; распечатки с форумов на рыхлой, пожелтевшей бумаге; листки из блокнота, исписанные быстрым почерком; даже несколько фотографий, уже выцветших. Он начал осторожно, почти с нежностью, выкладывать их на свободное пространство стола, разглаживая сгибы большими ладонями.

– Вот, – он пододвинул к Артёму первую вырезку. Газета «Вестник окраины», 2008 год. Размытая чёрно-белая фотография женщины лет сорока с измождённым, но не безумным лицом. Заголовок: «Вещее предупреждение или игра воображения?» – Женщина из посёлка Заречный. Анна Семёновна Ковалёва. Утверждала, что вечером, когда она смотрела сериал, в голове раздался «тихий, спокойный женский голос». Он сказал: «Проверь розетку в детской. Сейчас». Она, смеясь над собой, пошла. И обнаружила, что старая розетка, в которую был воткнут обогреватель, дымится, пластик уже поплыл. Час спустя мог бы начаться пожар. Ей не поверили. Муж сказал: «Воображение разыгралось». Участковый выписал штраф за «ложный вызов» пожарных. Соседи смотрели косо. Но в заметке есть фраза, которую я подчеркнул тогда.

Виктор Ильич повернул лист. На полях его аккуратным, мелким почерком было выведено: «Она сказала: «Голос был без эмоций. Как диктор, объявляющий остановку». Совпадение?»

Артём почувствовал, как мурашки побежали у него по спине. «Без эмоций». Именно так.

Вторая вырезка была из городской газеты. Фото водителя автобуса, крепкого мужчины с растерянными глазами. «Чудо на мосту через Славянку». История: водитель маршрутки №147, Пётр Иванович, на подъезде к старому бетонному мосту вдруг резко свернул на запасную дорогу, объехав мост по длинному, неудобному пути. Пассажиры возмущались. Через сорок минут по рации сообщили: центральный пролёт моста обрушился под гружёным КамАЗом. На вопрос, почему он свернул, Пётр Иванович сначала отмалчивался, потом, в приватной беседе с репортёром, сознался: «В голове как будто щёлкнуло, и чёткий, мужской голос, как по рации, сказал: «Мост падает. Сворачивай». Я даже головой повертел – думал, рация. Но нет. Было тихо».

Виктор Ильич выложил ещё несколько. Письмо от пожилой учительницы, которая «услышала» предупреждение не выходить из дома за час до того, как с крыши соседнего здания упала огромная сосулька и разбила тротуар именно на её привычном маршруте. Распечатка с городского форума, где анонимный пользователь под ником «Тень» десять лет назад описывал аналогичный случай, закончив пост словами: «Я больше никому не говорю. Надоело, что на меня смотрят как на психа».