Николай Старинщиков – Цифры нации (страница 12)
Проводив взглядом пристава с осужденным свидетелем, судья впал в задумчивость, глядя на поверхность стола и потирая пальцами лоб. Секретарь откинулась на спинку стула и глядела в потолок.
– Судебное заседание продолжается, – наконец объявил судья, и секретарь вновь прильнула к столу. – Слово для защиты предоставляется адвокату Козолупову Леопольду… За номером…
Шприц посмотрел в бумаги и произнес номер защитника. Тот поднялся из-за стола, гордо выпрямился и начал речь, не глядя в бумаги. На вид ему было лет восемьдесят, хотя в принципе возраст для подобной категории самозанятых деятелей не имел никакого значения. Хоть сто лет ему будь – особенно с электронной начинкой вместо обычного мозга.
Адвокат, огласив обвинительное заключение, углубился в так называемое материальное право – в суть статьи, по которой был привлечен к ответственности его подзащитный.
Шприцу это сразу же надоело, поскольку разъяснениями данных статей он был сыт по горло еще со студенчества. Другое дело, что подсудимый не виноват абсолютно. Допустим, прошелся голым разок… Перед малолетней дочерью, которая ему не родной приходится – и что с того? Сразу его надо в кутузку? Растлитель?! В то время как дело может быть совершенно в другом.
Робот-защитник тараторил как сорока, не вникая в существо дела. Это была общеустановленная практика: теперь считалось, что только робот способен удержать в себе кладезь юридической науки. Шприц, отвернувшись к окну, едва заметно качал головой. Затем зевнул, не скрываясь, потому что только он мог себе это позволить. Потом, давя зевоту, взял со стола пульт управления, направил его в сторону защитника, нажал кнопку и произнес:
– Ваше время истекло, уважаемый.
Защитник, не говоря ни слова, согласно кивнул и опустился за стол.
«Ну что за бараны эти защитники», – подумал Шприц, предоставляя последнее слово подсудимому.
Глава 8
Там чудеса
Машка с утра бродила по комнатам – то кресло передвинет, то столик журнальный, то поднимет с пола невидимую пылинку и отнесет в мусоросборник, а то вдруг вцепится в пылесос.
– Кажись, крыша поехала, – сказала Софья Степановна, сидя в столовой с Федором Ильичом. – Не узнать робота.
– У нее программа. Она не может измениться сама по себе.
– А скажи ей – опять засвистит: «У меня права! Наступают на горло!»
– Да уж…
– Слава богу, на дачу ей ходу нет…
Софья Степановна осеклась на полуслове, потому что послышались шаги; в столовую вошла Машка – с видом гордым и независимым.
– Что приготовить на обед? – спросила она, глядя как-то вбок, мимо Софьи Степановны.
– А сама ты чего хотела бы? – сдуру спросила Софья. И тут началось: Машка вылупила глаза и понесла ахинею типа какие же вы недалекие.
– Да будет вам известно, – говорила она, – что андроид может не есть неделями – была бы вода и воздух.
Софья Степановна молчала, поскольку каждое слово теперь могло обратиться против нее. Отведя душу, Машка вышла в коридор, где столкнулась с Кошкиным.
– Что у вас происходит? – Кошкин был хмур. – Неужели так сложно немного помолчать? Я же работаю… У меня заказ…
Машка, склонив голову, обошла его и спряталась в зале.
– Что у вас, мама? – спросил Кошкин, заглядывая в столовую.
– Что у нас? У нас ничего. Это у вас надо спросить.
Кошкин присел к столу и склонил голову, упершись локтями в колени.
– Никто не знает, что эта сволочь опять выкинет, – неожиданно произнес он.
– Я и говорю, – откликнулась мать. – Совсем с катушек съехала…
– Я не о ней… Я о Центральном банке… – уточнил Кошкин, а потом вдруг продолжил: – «Многоуважаемый Лев Давидович, Центральный банк уведомляет вас о прекращении финансирования социальных программ, призванных повысить рождаемость… Основание – полное отсутствие финансовых средств на Ваших счетах».
– Приплыли! – воскликнула Софья Степановна. – А ведь я говорила: Большов доведет нас до ручки своими прожектами – ему только волю дай… Он же не может ничего, кроме как плавать…
– Ходить, – поправил сын. – На кораблях ходят.
– Не важно! Его не для того поставили, потому что после его избрания мы, выходит, приплыли… А тебе откуда известно о прекращении финансирования?
– Не волнуйся, тебя это не затронет…
– Откуда известно?
– Не пропадем…
Он посмотрел в сторону Федора Ильича и спросил:
– Интересно, как у вас там устроено? Я имею в виду машину, о которой вы мне рассказывали… Нельзя ли на нее посмотреть?
– Это можно, – ответил Федор Ильич, на что Софья Степановна вдруг выкатила глаза:
– Мы же на дачу собрались! У нас там лужайка…
Начав с газона, она стала рассказывать о даче в целом – вплоть до того, где она расположена, о соседях, а также про воздух, которым бы только дышать человеку. Федор Ильич слушал ее внимательно. Воздух лесной, по его словам, был знаком ему больше всех. Этот воздух окружал его последнюю четверть века… Воздух, которым сыт не будешь.
– Пусть прогуляются с Катенькой, если охота, – прощебетала Софья Степановна. – А мы на дачу…
Она знала, о чем говорила. Володеньке шел четвертый десяток, и его будущее представлялось туманным. С появлением в доме электронной служанки сын с головой ушел в работу: с утра – за компьютер, затем прогулка и сон. Любые разговоры о том, что жизнь не резиновая, что он может остаться один, не давали никаких результатов: сын отвечал, что он не один такой, что так живут теперь многие, а то, что население при этом редеет, так это же даже лучше: меньше народа – больше кислорода.
Софья Степановна разводила руками, хлопала себя по ляжкам.
– Вот и возьми вас за рубль двадцать! – восклицала она, потом шла к иконе Николая Угодника и горячо молилась, прося вразумить неопытное дитя. И вот он случай – сын притащил к себе в дом постояльцев.
«Слава тебе, Господи, – обрадовалась мать, – сподобил наконец-то…»
А ближе к обеду Кошкин, Федор Ильич и Катенька, доставив Софью Степановну на дачу и взяв с нее честное слово, что она даже думать не будет о Машке, ехали заброшенным бетонным шоссе. Местами из дорожного полотна торчала ржавая арматура, зияли выбоины, но в целом, несмотря на грохот колес, по дороге можно было все-таки ехать. За рулем сидел Федор Ильич. Перед этим он вроде как собирался остаться с Софьей Степановной, но в последний момент передумал, вспомнив о трудностях предстоящей дороги.
Ехали они на машине какой-то старинной марки. Кошкин ни разу таких не видел: спереди лебедка, сзади – запасное колесо, под капотом рокотал дизельный двигатель, а на рулевом колесе значилось слово HANTER. Федор Ильич, как выяснилось, хранил машину на одной из городских парковок. Машине было лет сто. Она грохотала на кочках. Казалось, у нее совершенно отсутствуют амортизаторы.
– Охотник, – прочитал Кошкин надпись на руле.
– Он самый, – подтвердила Катя. – Главное, что он до сих пор едет…
Она сидела с Кошкиным на заднем сиденье и временами оглядывалась. Возможно, это была привычка, вызванная долгой жизнью в лесу. Дорога меж тем оставалась пустынной – только буйный кустарник рос по обочинам.
– Как ты думаешь, папа, мы успеем добраться засветло? – спросила Катенька.
Шендерович зябко повел плечами и промолчал: дорога резко сужалась, уходя вправо. Шоссе в этом месте оказалось перегорожено грудами бетонных шпал вперемешку с изогнутой арматурой, землей и валунами. Сбросив скорость почти до нуля, Федор Ильич съехал с дороги и стал пробираться по грунтовке.
Ревел мотор. Шумела в лужах вода. Кошкину начинало казаться, что они едут по кругу в одной и той же местности. Он никогда не бывал в подобных местах, и, если бы ему сказали: «Беги, родимый!» – он не выбрался бы отсюда никогда. Тем более что солнце спряталось, так что ориентира у него не было никакого.
– Вот и мы приплыли, – вздохнул Федор Ильич, останавливаясь. Впереди оказалась просторная лужа, за ней возвышался крутой косогор. – Два в одном называется. Так что сидеть и крепко держаться…
– Может, пешком? – спросила Катя.
– Я сказал – сидеть!
Федор Ильич включил передачу и тронулся с места, набирая скорость. Проскочив лужу, он ринулся на косогор без остановки, однако, не доехав до вершины, остановился. Машина скребла четырьмя колесами, оставаясь на месте.
– Теперь ступайте! – Федор Ильич вдавил педаль тормоза. – Видите пень наверху? Берете трос – и вперед. Но только не стойте потом вблизи.
Кошкин открыл дверь и, норовя скатиться вниз, первым выбрался из машины. Утвердился ногами на траве и, удерживая плечом непослушную дверь, протянул руки к Катеньке.
– Осторожно! – подсказал Федор Ильич. – А то улетишь под гору. Сначала ноги, а потом уж сама…
Но Катя сделала по-своему. Упираясь коленом в сиденье, она наступила другой ногой на порог и выпала навстречу Кошкину. Тот подхватил ее и поставил рядом с машиной.
– А теперь трос, Володенька!
Кошкин, ухватив Катеньку под локоть, помог ей подняться на косогор, затем спустился к машине и вновь поднялся наверх с концом троса в руке.
Обернув трос вокруг пня, они отошли в сторону. Федор Ильич включил лебедку. Трос натянулся. Машина, вращая колесами, стала медленно подниматься.
Забравшись на косогор, они продолжили путь, виляя среди зарослей пихтового леса.